Солнце ещё не добралось до зенита, но уже припекало основательно, и жар его ощущался даже на тенистой террасе, опоясывавшей дом на уровне второго этажа. Среди зарослей штокрозы, частоколом поднимавшихся в палисаднике, монотонно гудели шмели; где-то вдалеке, словно нехотя, время от времени лаяла собака. Даже Октябрьский проспект, до которого по прямой вверх по склону холма было не больше сотни метров, сменил свой обычный шум большой улицы на дремотную тишину, лишь изредка нарушаемую рокотом мотора одинокого автомобиля.

Несмотря на жару и солидный возраст, сухонький худощавый профессор выглядел вполне бодрым и полным сил. Одетый в белую льняную пару и вышиванку, он из-под кустистых бровей внимательно разглядывал журналиста, пока тот рассказывал о теме запланированной статьи, а потом заговорил быстро, хорошо поставленным голосом лектора, привычного к большим аудиториям:

– Да-с, давненько, давненько это было… Я, батенька, младше вас был тогда, только-только окончил первый курс, и такая удача – раскопки под руководством самого Кряжинского! К нему в очередь выстраивались, знали, что ежели он затевает работы, непременно что-нибудь эдакое отыщется.

– Собственно, Фёдор Максимович, я потому и осмелился вас побеспокоить, – Виктор достал из портфеля и передал старичку фотокопию из «Недели» почти пятидесятилетней давности, где под заголовком «Даёшь кинохранилище!» помещалась слегка нечёткая фотография участников археологических раскопок. Губы профессора тронула лёгкая улыбка, когда он утвердительно постучал пальцем по лицу одного из юношей в заднем ряду:

– Верно, верно. Только что же вы от меня хотите, когда сами, вижу, и в архивах успели посидеть?

Виктор помедлил, подбирая слова.

– Мне бы хотелось, – наконец начал он, – дать своего рода ретроспективу. Все вехи истории одного уголка города в одной статье. Горисполком уже принял решение, осенью там начнётся снос аварийных зданий и расчистка площадки под Дворец детского творчества – с разными кружками для внешкольных занятий, концертным залом и летней террасой с кафе-мороженым, с видом на реку. В то же время городские легенды…

– Да уж, легенды, – Фёдор Максимович склонил голову набок, рассеянно разглядывая узор на скатерти. – Знаете, батенька, вот какое любопытное дело получается. С одной стороны, подобный фольклор, конечно, в значительной своей части выдумка, плод коллективной фантазии. Результат множества напластований, появлявшихся со временем вокруг какой-то первоосновы. С другой же стороны, первооснова-то ведь была, и при желании можно даже попытаться до неё добраться. И если мы говорим о вехах истории какого-то места – одно, выходит, не может существовать без другого, и чем внимательнее мы прислушиваемся к легенде, тем, возможно, лучше можем понимать и интерпретировать факты.

Журналист кивнул и, воспользовавшись тем, что собеседник умолк, поспешно вставил:

– Именно так. Но мне, к сожалению, не удалось найти отчёты профессора Кряжинского о выполненных работах. В статье упоминаются, к примеру, какие-то скелеты, но ничего конкретного, никаких деталей, и если бы вы…

Фёдор Максимович нахмурился, разом став похожим на недовольного чем-то филина:

– А что вы подразумеваете под деталями? Хотите развлечь читателя страшилками о привидениях?

Виктор замялся, не зная, что ответить, но тут взгляды их встретились, и он с удивлением заметил в глазах старичка озорные искорки. Профессор усмехнулся и заговорил снова:

– Не найдёте вы отчётов, не сохранились – сгорели вместе с частью городских архивов в войну. Жаль, жаль, там про ваш «уголок города» много любопытного было. Место и в самом деле, что ни говори, легендарное. Хотя, пожалуй, правильнее будет сказать – кровавое.

– Вы про расстрелы во время оккупации? – продемонстрировал осведомлённость журналист, и профессор благосклонно кивнул, словно одобряя старательность студента.

– Обо всём разом. История в определённом смысле имеет свойство повторяться, и хорошую либо дурную славу отдельные объекты приобретают, конечно, не на пустом месте. Облкинофонд, – он снова постучал пальцем по фотокопии старой газеты, – заселили в бывшую церковь Святого Иосифа Аримафейского, а его сотрудникам для жилья выделили стоявшие по-соседству корпуса ткацкой мануфактуры братьев Савельевых. Которые, промежду прочим, были выстроены на месте старого церковного кладбища. Оно же, в свою очередь, было закрыто вместе с другими погостами при храмах, когда триста лет назад городские власти всерьёз озаботились проблемами санитарии. Расстрельная яма, которую обнаружили после освобождения города – это, с позволения сказать, только самый верхний и самый недавний пласт. Хотя и того было бы довольно, чтобы появились всяческие байки. Да они и появились! Об отдаваемых командах, выстрелах, криках и стонах. Однако столетием ранее, когда Савельевская мануфактура работала и процветала, ткачи уже рассказывали о бормочущих голосах, церковных песнопениях и самовольно запускавшихся ткацких станках. Ну а во времена, когда ещё был цел Аримафейский погост, по городу точно так же ходили слухи о блуждающих огоньках, тенях и вздохах.

Фёдор Максимович усмехнулся, увидев на лице собеседника скептическое выражение.

– Я, батенька, материалист, а рассказы эти прежде можно было отыскать в старых жандармских отчётах и подшивках дореволюционных газет. Несколько несчастных случаев на производстве; звонарь, который то ли сорвался, то ли спрыгнул с колокольни; два-три пожара с жертвами. Словом, обычные происшествия, случающиеся в любом городе, и обрастающие загадочностью только по воле публики. Что же до ваших скелетов – да, было такое. Во время археологических работ в самой церкви обнаружили нишу, а в нише – прикованный скелет. Как позже установили специалисты, молодой девушки и, судя по всему, замурованной заживо. Несколько неожиданно для храма, не находите?

Виктор промолчал, быстро делая в блокноте пометки. Профессор продолжал:

– Были и другие. Во время работ мы, конечно, нашли следы прежнего церковного погоста. С костями, – он искоса взглянул на молодого человека, продолжавшего делать записи. – Приход церкви Иосифа Аримафейского был бедный, так что никто и не задумывался о том, чтобы перенести останки после закрытия кладбища – фабричные корпуса строили фактически на гробах. Впрочем, для нашего города, да и многих других, случай вовсе не исключительный, и далеко не единичный.

– В статье речь шла не о кладбище, – осторожно заметил Виктор. Профессор насмешливо фыркнул.

– Ещё бы. Во времена, когда из могильных плит делают бордюры и уличные лестницы, кого бы оно заботило. Ваших тогдашних коллег взволновало совсем иное: оказалось, что под фабрикой и погостом сохранились остатки более древних построек. Ровесников храма – по крайней мере, фундамента и нижней части стен, которые, к слову, тоже были откопаны во время работ. Что же касается этих древних построек, то принадлежали они подворью боярина Осипа Босого, одного из первых воевод крепости, давшей начало нашему городу.

– Кажется, где-то мне это имя попадалось… – журналист сделал ещё одну пометку в блокноте.

– На уроках краеведения, возможно. Но вряд ли вам рассказывали в школе, что в народе Босого прозвали Окаянным, а холм, где осенью начнут строить Дворец детского творчества, еще лет двести тому назад называли не иначе, как Каинова гора. По созвучию, очевидно. В отличие от многих других, для кого служба воеводой в диком пограничье была всего лишь ступенькой карьерной лестницы, Осип Босой уселся тут накрепко. Вскоре после его назначения начались смутные времена, никому не стало дела до маленькой крепости на дальнем рубеже, так что воевода превратился практически в поместного князька и правил – или, вернее будет сказать, тиранил здешний люд – почти пятнадцать лет. Пока собственные стрельцы не подняли против него бунт, посекли воеводу, как упоминает летопись, на его же подворье, а тело сбросили с колокольни домовой церкви. Этот самый храм в честь Иосифа Аримафейского Оська Окаянный возвёл, видимо, в момент редкого проблеска совести, пытаясь замолить устроенные душегубства. Подворье после этого сравняли с землёй, ну а церковь каким-то чудом уцелела – более того, в документах не встречается даже упоминаний о том, что взбунтовавшиеся стрельцы были как-то наказаны. Судя по всему, сюда просто прислали другого воеводу, а про Босого и его подворье словно забыли. До тех пор, пока во время раскопок нам не удалось обнаружить подземные ходы, прежде соединявшие…

Голос Фёдора Максимовича сливался с сонным гудением шмелей, растекался в разогретом, тягучем от жары летнем воздухе. Удалялся, превращаясь то ли в странный распев, то ли в отдающиеся в ушах беспокойные удары сердца.

* * *

Темнота была промозглой, сырой, насыщенной запахом земли, плесени и крови. Где-то далеко зашаркали по истёртым камням шаги нескольких пар ног, в конце низкого сводчатого коридора блеснуло раз, другой, и вот уже потянуло смолой и гарью от коптящих факелов, которые несли боярские слуги. Сам боярин – тщедушный, плюгавый человечек с жидкой бородёнкой – быстрым шагом вошёл в подземный зал, служивший пыточной, и остановился перед мужчиной, подвешенным за запястья к крюку в потолке так, чтобы допрашиваемый мог стоять только на пальцах ног.

– Что, Тимошка, удобно тебе?

Пленник, крепкий и грузный, волосатый, словно медведь, с трудом раскрыл глаза в запёкшейся корке и покосился на спрашивавшего. Даже в пляшущем свете факелов были заметны глубокие, ещё свежие царапины на щеке боярина, будто его в ярости порвала рысь. Подвешенному показалось, что и в бороде у стоящего перед ним человечка не хватает изрядного клока волос.

– Ну, молчи, молчи, – прошипел плюгавый, и резко бросил слугам. – Веди!

Где-то в дальнем конце коридора завозились, по полу что-то волокли. Двое подручных ката втащили в пыточную человеческое тело, безвольно обвисшее у них на руках. Брошенное, оно осталось лежать неподвижно. Сердце у медведя ёкнуло и на мгновение замерло, чтобы потом заколотиться быстро-быстро.

– Марья… – выдохнул он.

Боярин едва ли расслышал сказанное, но злобная усмешка скривила его рот. Выхватив у одного из слуг факел, он сунул его почти в лицо девушке, будто желая прижечь её. Она не двинулась, но от яркого пламени глаза непроизвольно дрогнули, а сердце медведя снова ёкнуло и замерло. Теперь он и сам не мог бы сказать, что было бы лучше – видеть её уже мёртвой, или знать, что она ещё жива.

– Что, стервь, не захотела своею волей на боярскую перину? – воевода размахнулся и носком сапога ударил девушку в живот. Скуля, она свернулась калачиком. В пляшущих отблесках пламени на мгновение мелькнули почерневшие от синяков и ссадин руки, которыми пленница пыталась закрыть голову.

– Ну а тебе… – боярин снова подошёл к мужчине и некоторое время постоял перед ним, заглядывая в глаза – то ли размышляя, то ли просто наслаждаясь собственным всевластьем. – Ты у нас, Тимошка, богатырём слыл, вот силушку и покажешь. Копайте! – бросил он через плечо слугам.

Несколько пар рук покорно взялись за инструмент, и в центре зала стала быстро расширяться широкая яма. Тимофей прикрыл глаза, но изредка до него всё же долетал тихий, словно последний вздох, девичий всхлип, и тогда сердце снова проваливалось, останавливалось, чтобы тут же бешено ускориться. По истерзанному пытками телу время от времени пробегала судорога, но крюк был надёжным, а кандалы на запястьях и щиколотках – крепкими.

Кажется, он несколько раз терял сознание, и прошло немало времени, прежде чем боярский голос равнодушно бросил: «Хватит». Мужчина открыл глаза, непонимающе уставившись на гору земли, которая выросла у противоположной стены пыточной: вырытая яма была глубиной не менее четырёх аршин – слишком много для простой могилы. Воевода махнул рукой и двое слуг, подхватив Марью с пола, потащили ее к краю тёмной бездны. От ужаса у Тимофея пересохло во рту, но боярин вдруг приказал:

– Тише, вы! Спортите мне её – самих вниз отправлю!

Девушке связали руки, ноги, и аккуратно спустили её в яму. Боярин указал на пленника:

– Снимай.

Кат с подручными стянул мужчину с крюка. Затёкшие от долгой неподвижности мышцы подвели, и медведь рухнул на пол. С трудом шевелясь, он всё же умудрился перевернуться на спину и, пытаясь поймать взгляд воеводы, сипло произнёс:

– Отпусти её. Я у тебя есть.

– А на что мне? – презрительно бросил тот. По знаку боярина с рук и ног Тимофея сняли кандалы, и сразу же слуги опустили его вслед за невестой в вырытую яму.

– Тише, вы! – слышались распоряжения. – Кто мне забаву споганит – запорю!

Мужчина тяжело привалился к стенке, чувствуя сырой холод земли. К рукам и ногам медленно возвращалась чувствительность, но в голове билась единственная безнадёжная мысль: «Сейчас, вот сейчас, прикажет – и начнут зарывать…»

Приказа всё не было, и Тимофей, едва пальцы начали хоть немного слушаться, пополз к Марье, намереваясь развязать верёвки.

– Ага, очухался! – удовлетворённо отметил наверху боярин. – Заводи!

Мужчина замер, запрокинув голову. В отсветах факелов плясали причудливые тени, послышался глухой тяжёлый топот, и на краю ямы вдруг мелькнула лошадиная голова с замотанными тряпкой глазами. Он узнал коня – это был его собственный Сивка. Наверху завозились, над провалом ямы несколько раз мелькнули веревки. Потом вдруг хрустнуло, будто разом сломали несколько жердей, и конь завизжал от боли. Эхо его отчаянного визга покатилось по каменным коридорам, словно червоточины прорезавшим во всех направлениях холм, на котором было выстроено боярское подворье.

– Это чтоб тебя ненароком раньше времени копытом не прибило, – пояснил воевода, и Тимофей увидел, как конь с перебитыми ногами, всё ещё жалобно ржавший и всхрапывавший, закачался над ямой, подвешенный к потолочным крюкам на растяжках из толстых верёвок.

– Опускай помаленьку, – зловещее удовлетворение в отданном приказе прошибло пленника ледяным потом. Понимая, что верёвки на Марье развязать он не успеет, мужчина вскочил на ещё плохо слушающиеся ноги, упёрся руками в стенки ямы – а сверху уже медленно приближалась смерть. Сперва коснулась плеч и шеи, потом надавила, навалилась до треска, до натянутых, готовых лопнуть сухожилий… По щекам медведя катились бессильные слёзы, тяжёлое конское тело начало пригибать Тимофея к земле – и вдруг спуск остановился. Подвешенный на верёвках Сивка хрипел от боли и ужаса, а под сводами подземного зала всё та же ядовитая насмешка скользнула в следующем приказе:

– Засыпай полегоньку.

Но ещё прежде, чем первые комья земли с шорохом упали обратно в яму, прежде, чем змеями побежали по потолочным крюкам выпущенные слугами верёвки, глаза богатыря, из последних сил державшего на себе обрушивающуюся тяжесть, встретились с глазами невесты. Взгляд Марии светился безмятежным покоем и счастьем, и губы её выдохнули:

– Любый мой…

* * *

– …что-то вроде закладных камней. Возможно, некоторые из них – по крайней мере, в самом нижнем ряду – были установлены по приказу самого Босого. Конечно, за такой долгий период резьба истёрлась, надписи стали почти нечитаемыми, у многих могильных плит недоставало фрагментов. Разобрать удавалось лишь отдельные цифры, иногда что-нибудь вроде «раб Божий», один раз прочли «Тимофея и Марии» – видимо, камень был посвящён супругам. Все находки тогда передали в фонды краеведческого музея, но, увы, во время войны найденное на Каиновой горе было утрачено.

Виктор судорожно сглотнул, и профессор недоумённо посмотрел на него:

– Что это вы, батенька? Писали-писали, даже в горле пересохло? Глотнули бы чайку.

Старичок протянул руку, пощупал расписной керамический бок чайника, и на лице его отразилось смущение:

– Простите великодушно, как же это я… Да всё остыло давно! – он бодро поднялся и, подхватив чайник, направился к двери, ведущей с террасы в дом. В этот миг внизу скрипнула калитка, и во двор вошла небольшая компания: маленькая пухленькая старушка, с нею две молодые, оживлённо беседующие женщины, и двое детей лет пяти-шести, мальчик и девочка.

Фёдор Максимович помахал им рукой и, обернувшись к Виктору, представил поочерёдно:

– Виктор Анатольевич, журналист «Недели». Анна Сергеевна, моя супруга. Юля, наша младшая дочь. Настя, наша соседка. А это их карапузы – Юлин Тимошка и Настина Маша, – старичок подмигнул молодому человеку и вполголоса, так, что не слышали с топотом и смехом поднимавшиеся на террасу дети, пояснил: – Это у нас прямо жених и невеста, друг без друга никуда. Я ведь вам давеча говорил, – добавил профессор задумчиво, когда женщины, поздоровавшись и отобрав у него чайник, повели детей в дом мыть руки перед едой, – история в определённом смысле имеет свойство повторяться. К счастью, она вовсе не обязана каждый раз заканчиваться одинаково.