– Конец девятнадцатого века, шесть квартир, по две на этаже. После революции «уплотнён»: первый этаж перестроили, убрали дверь чёрного хода, вторые санузлы и подсобные помещения, на их месте в каждом крыле устроили по дополнительной квартире, с отдельными входами со двора.

– Объект культурного наследия?

Секретарша быстро перелистала пачку листов с распечатками, сканами и ксерокопиями, отыскала нужный документ и показала его шефу:

– Признан аварийным, реконструкции не подлежит.

Мужчина, одетый в зелёные мягкие брюки, чёрную водолазку и чёрную же ветровку, с сомнением скривил губы и покосился на табличку, привинченную к выкрошившейся от времени кирпичной стене прямо у входа в подъезд. Секретарша, перехватив его взгляд, тут же пояснила:

– Это не официально, просто самовольный монтаж – родственники постарались. Ей уже лет пятнадцать. У нас есть контакты наследников, снимем и передадим им, если нужно.

Из подъезда вышел коренастый крепыш с носом, который, похоже, ломали как минимум дважды, и с похожими на вареники многократно ломаными ушами, выдававшими в нём некогда профессионального борца. Охранник коротко кивнул, подтверждая, что в доме нет посторонних. Владелец строительной компании повернулся ко второй девушке, сопровождавшей его – невысокой, худенькой, с пепельно-серыми волосами, небрежно собранными в хвостик.

– После вас, барышня, – приглашающе указал он на распахнутую дверь.

В крохотном холле почти всё пространство занимала лестница, ведущая на верхние этажи. Два столетия тому назад дом был роскошным, с просторными многокомнатными квартирами, электрическим освещением и ватерклозетами, так что архитектор не поскупился и на убранство подъезда, но теперь от той роскоши мало что осталось. Перила, некогда отлитые из чугуна в пышном сплетении листьев, гроздьев и виноградных лоз, большей частью были заменены скучными металлическими прутьями, но вверху и внизу каждого лестничного пролёта каким-то чудом уцелели прежние массивные опоры, увенчанные литыми шишечками. Из-под грубо наложенных многочисленных слоёв штукатурки на стенах местами проглядывали последние кусочки стеклянной мозаики, напоминавшие осколки вдребезги разбитой вазы. Видимо, мозаика тоже была с каким-то растительным мотивом, потому что в уцелевших стекляшках преобладали зелёные и коричневые тона.

– Смотреть всё, как обычно? – деловито поинтересовалась пепельноволосая.

– Как обычно, – шеф носком туфли поддел в мусоре на полу какую-то вещицу. От толчка она перекатилась и замерла в полоске света от невысоко поднявшегося над горизонтом утреннего солнца. Мужчина присмотрелся и в покрытом коркой грязи предмете узнал детскую деревянную свистульку, вырезанную в виде птички. – Кирпич, балки, доски – всё, что в приличном состоянии, пойдёт на продажу, так что мне сюрпризы ни к чему.

Девушка понимающе кивнула и подошла к первой квартире, слева от входа в подъезд. Несколько раз глубоко вдохнула, как будто собираясь нырнуть: с каждым разом пауза между вдохом и выдохом была всё дольше, сам выдох – всё медленнее. Тонкие пальцы легонько коснулись притолоки, пробежали по растрескавшейся краске и проступившему из-под неё местами тёмному от времени дереву, раз или два задержались на слегка выступающих шляпках ржавых гвоздей. Кончиком языка она медленно облизнула верхнюю губу и осталась стоять с закрытыми глазами и полуоткрытым ртом, склонив голову набок, словно прислушиваясь к чему-то отдалённому. Уголки губ подрагивали, то опускаясь вниз, то снова поднимаясь в неясной полуулыбке.

Мужчина внимательно наблюдал за девушкой. На его взгляд, в прохладном полумраке много лет уже как нежилого дома не было ничего, кроме запаха пыли и отсыревшей штукатурки, да лёгких ноток гнили, которые долетали из сада – благовоспитанные соседи, едва из дома съехали последние жильцы, превратили сад в персональную свалку. Никаких особенных звуков бизнесмен также не слышал, если не считать регулярно долетавший с соседней улицы приглушённый рокот автомобилей. Однако он прекрасно знал, что улавливаемое худенькой пепельноволосой девушкой не имеет ничего общего с обычным осязанием, обонянием или слухом, и потому терпеливо ждал, и был готов раз за разом платить за эти «консультации».

Девушка открыла глаза и судорожно сглотнула.

– Мужчина и женщина, лет сорок назад. Ох и страшно же он её бил… А с виду такой паинька! Глаза вечно распахнуты, прямо большой удивлённый ребенок. На людях ребенок, дома зверь, – она с отвращением передёрнула плечами. – Жена вечно в кофте ходила, даже летом, всё синяки прятала.

– И чем закончилось? – можно было подумать, что ответ нанимателя не слишком волнует, но суровая складка губ чуть расслабилась, когда он услышал:

– Ничем.

Консультант кивнула куда-то вправо, туда, где узкая улочка начинала постепенно карабкаться вверх по склону холма. – Однажды зимой его сбила машина. Ей, правда, это не помогло, так и осталась несвободной. Всю жизнь будто боялась, что вернётся с того света и снова за неё примется. Взгляд такой… заискивающий. Как бы ненароком кого не обидеть. Дети её любили, – девушка легонько улыбнулась.

– Свои?

– Своих у них не было. Соседские. Она им пирожки пекла. «Баба Нина! Баба Нина!», – вдруг тоненьким голосом пропищала пепельноволосая и отошла от дверного проема.

– Есть что-нибудь… – мужчина неопределенно махнул в сторону квартиры, и девушка обернулась к нему. Несколько секунд она всматривалась в нанимателя, словно заметив что-то чрезвычайно интересное. Затем отрицательно качнула головой.

– Нет, – и направилась ко второй квартире.

Здесь странный ритуал повторился, но когда консультант открыла глаза, то ограничилась коротким:

– Ничего особенного. Спокойная квартира.

Площадку второго этажа освещало огромное, от пола до потолка, окно, набранное из небольших прямоугольных секций. Поднявшееся выше солнце с трудом пробивалось через мутные грязные стёкла и пыльные слои мёртвой паутины. Какие-то бестолковые недоросли, видимо, считая себя необычайно остроумными и дерзкими, намалевали на одной из стен убогое подобие тега. Некие любители сюрреалистических фотосессий вытащили на лестничную клетку старый стул без сиденья и пристроили на нём мягкую игрушку – зайца из искусственного каракуля. Один глаз у него был выдран и болтался на нитке, другого не было вовсе, а из распоротого бока вылезли клочья ваты. Девушка направилась к квартире номер три, возле входа в которую располагалась эта композиция, и, походя, погладила зайца по припавшей пылью голове.

– Далеко же ты забрался от Ташкента, – губы её вновь тронула лёгкая улыбка. – Далёхонько.

Третий номер, как и второй, похоже, не таил в себе никаких «сюрпризов», так заботивших владельца строительной компании, поэтому девушка совсем недолго пробыла на пороге квартиры.

– Хорошая семья. Дружная. Не деньгами богаты – добротой. Сами как солнышки, всех вокруг согревали. Почему только они его не забрали… – она указала на зайца, потом помедлила, чуть сощурившись, всматриваясь во что-то поверх плеча мужчины. – Ах вон как… В суматохе забыли…

Бизнесмен вопросительно вскинул брови, демонстрируя непонимание. Девушка решительно взяла игрушку со стула и сунула ему в руки, выпачкав в пыли куртку и водолазку.

– Закажите ремонт и потом подарите его детям.

Он растерянно кивнул, а консультант уже направлялась к четвёртой квартире. Здесь, в отличие от предыдущих, уцелела входная дверь, сейчас полуприкрытая, с массивным жестяным номерком в верхней части, когда-то выкрашенным в белый цвет с чёрными цифрами. Девушка нахмурилась, на лице её появилась гримаса сомнения. Затем покачала головой, словно не соглашаясь с собственными мыслями, решительно потянула дверь – провисшая на петлях створка подалась нехотя, со скрипом. Шагнула внутрь – и тут же выскочила с таким видом, словно с головой угодила в прорубь с ледяной водой. Глаза пепельноволосой распахнулись, в них появился страх. Рассохшаяся от времени дверь качнулась в обратную сторону, царапнув по полу. В воздух взметнулось облачко пыли, жалобно звякнули осколки оконных стёкол, густо усыпавшие коридор. Девушка уже склонила голову на бок и закрыла глаза, но явно не хотела больше касаться ни двери, ни притолоки. На лице её застыло страдальческое выражение, и когда она, закончив свой ритуал, начала говорить, голос звучал сипло и низко, будто при сильной простуде.

– Школьница, шестнадцать лет, в канун дня рождения.

Мужчина скривился, словно заранее знал, что за этим последует, и нехотя спросил:

– Когда?

– Почти восемьдесят лет назад. Готовальня…

– Что-что?

– Готовальня… – Девушка растерянно опустила взгляд, а её руки, будто по собственной воле, поднялись и развернулись вверх запястьями. Пепельноволосая судорожно сглотнула. Секретарша, стоявшая у лестницы, отчётливо охнула. – Отцовская, инженерная. В сером пластике. Циркулем… – консультантку отчётливо передёрнуло, голос дрогнул: – Больно же… Больно-то как… Мамочки…

Бизнесмен шагнул вперёд и даже протянул к ней руку, словно собираясь погладить по плечу, но девушка решительным жестом остановила его. Склонив голову на бок и будто снова вслушиваясь в эхо далекого прошлого, она продолжила короткими отрывистыми фразами:

– Зима, декабрь. Снега не было. Холодно, мороз. Ветер сильный. Люди на улице. Весь дом, и соседи многие. Гроб на табуретках у подъезда. Платье белое. Мать плакала, пока сознание не потеряла. Отцу плохо стало, – девушка несколько раз судорожно вздохнула, будто ей не хватало воздуха. – Бедная… Глупенькая… Мальчишка дурак, ой дурак…

– Что потом? – негромко, но настойчиво спросил мужчина.

– Сломались. Так и не оправились. Тихо доживали. Второй ребёнок был, сын. Вырос – уехал, но каждый вечер навещал. Внучка… Точная копия той, другой. Только счастливая.

Владелец строительной компании стоял, перекатываясь с пятки на носок и обратно, и с отрешённым видом рассматривал свисающий с потолка провод. На конце его чернел треснувший патрон, из которого давным-давно выкрутили последнюю лампочку. Секретарша подала девушке бутылку с водой и та, тихо шепнув: «Спасибо!», принялась жадно пить.

– Ванную комнату целиком, – строго заявила девушка, отрываясь от бутылки и указывая на тёмный провал двери в квартиру. – Ванна там старая, чугунная, пусть разобьют и отправят на переплавку. Плитку со стен всю разбить, как можно мельче, и вывезти. – Наниматель слушал её внимательно, секретарша быстро записывала указания. Консультант подняла глаза и встретилась взглядом с мужчиной, который был на полголовы выше неё. – Доски пола сжечь. Все. Обязательно.

На площадке третьего этажа тоже было большое окно – снаружи казалось, что они с расположенным ниже сливаются в единое целое – но здесь верхние сегменты были выполнены в виде изящного полукруга с центральной секцией-форточкой, которую кто-то выдрал с корнем. Через пустой проём с улицы задувал лёгкий ветерок, и сноп солнечного света изо дня в день чертил на противоположной стене свой путь, выхватывая из полумрака металлические скобы лесенки на чердак, вмонтированные в кирпичную кладку.

Пепельноволосая поднималась на третий этаж медленно и выглядела уставшей. Нанимателю было знакомо это её состояние: девушка уже «настроилась» на дом, теперь она ощущала его весь целиком, и с каждым разом ей требовалось всё меньше времени для того, чтобы выуживать из тёмных глубин прошлого события, лица и фразы, но вместе с тем это отнимало всё больше сил. Квартира под шестым номером – на месте цифры шесть на дереве остался тёмный след – чем-то не понравилась девушке, она долго морщилась и кривилась, затем выдала:

– Подлая душонка. Всю жизнь копил, продавал и предавал. Жену в могилу свёл, дочку в могилу свёл, на внучке зуб обломал. Мразь. Не вспомнит его никто и никогда. – Она повернулась к секретарше: – Всё, что будет в квартире, нужно сжечь, что не горит – разбить, и вместе с пеплом вывезти. Не оставляйте тут ничего и ничего отсюда никому не позволяйте унести.

– Да там, наверное, ничего почти и нет, – с сомнением заметил мужчина, но она его тут же оборвала:

– Вы ещё удивитесь, сколько там есть. Он последний жилец этой квартиры.

Она пересекла лестничную клетку и остановилась у пятой квартиры. В распахнутую настежь дверь был виден коридор, который пересекали полоски солнечного света, в глубине – остатки то ли стола, то ли кухонных тумбочек, и край низенького дивана. Ритуал у входа в квартиру повторился, но в этот раз был совсем коротким, а когда девушка открыла глаза, лицо её выражало крайнюю грусть.

– Это его память, – она кивнула куда-то в сторону входа в подъезд. – Правнуки уже плохо помнят, но всё-таки отдайте им табличку, так будет правильно, – и уже ни к кому не обращаясь, тихонько забормотала: – Дерево помнит, камень помнит, кирпич помнит, земля помнит. Кровь не смыть, не оттереть, не закрасить…

– Что же, всю квартиру на слом? – мужчина нахмурился. Девушка пожала плечами:

– Да нет, зачем же. Отсюда его только забрали. Били сильно, всё норовили каблуками по лицу попасть. Крови много, – она рассеянно показала пальцем на левую притолоку, на пол коридорчика, на лестничную площадку перед дверью квартиры. – Здесь, и здесь, и здесь тоже… Но вреда не будет. Поезда, лагеря, приговор без суда, – девушка сложила два пальца и сделала такой жест, каким дети изображают выстрел. – А семья его ещё долго тут жила. Жена, дети. И только когда внуки выросли – съехали.

Бизнесмен подождал немного, затем спросил:

– Это всё?

Консультант подошла к металлическим скобам в стене, потрогала их, затем встала на нижнюю, потянулась и кончиками пальцев коснулась тёмного провала чердачного люка.

– Почти. Седьмая балка, считая от правого крыла.

– Что с ней не так?

– Повешенный, – пояснила девушка.

– Жилец?

– Не жилец. Просто «подвернулся». В Гражданскую.

– Значит, в огонь, – коротко кивнул шеф.

Сад дома, старательно на протяжении нескольких лет захламлявшийся соседями, когда-то был очень уютным. В дальнем его конце стоял стена к стене ряд маленьких сарайчиков – теперь крыши их просели чуть не до земли, а фасады чернели насквозь прогнившими досками. В центральной части сада из-под мусора едва виднелись края какой-то каменной конструкции – похоже, некогда бывшей чашей маленького фонтана. Заборчики, прежде аккуратно ограждавшие палисадники возле двух «дополнительных» квартир, были повалены и сломаны, цветы исчезли, но в одном месте ещё упрямо сопротивлялся подступающему запустению густой куст колючего шиповника.

Из одного сарайчика вышли и с любопытством уставились на чужаков две лохматые бродячие собаки. В первой квартире, более просторной, в левом крыле здания, они задержались недолго: пепельноволосая не нашла в ней ничего примечательного, а секретарша успела шепнуть шефу, что эту расселили последней и хозяйка, одинокая пенсионерка, отправившаяся в дом престарелых в уже совсем преклонном возрасте, продала право собственности незадолго до смерти.

– Едва удалось уговорить!

Услышав это, консультант пожала плечами:

– Еще бы. Она – пятое поколение в этом доме, в этой квартире, и последний жилец дома. С ней закончилась вся его история.

Секретарша скептически поджала губы. Мужчина легонько фыркнул:

– В конце концов, это просто дом. Я построю здесь другой, и он простоит не двести, а триста лет!

Губы пепельноволосой изогнула ироническая усмешка, но она промолчала и направилась к последней квартире, в правом крыле. К удивлению бизнесмена девушка, даже не остановившись на пороге, решительно шагнула внутрь, в провал выбитой двери.

В квартире было всего три крохотных комнатки: с улицы гость сразу попадал в кухню, а через проходную вторую комнату – в спальню-гостиную. На кухне ещё висела на стене, цепляясь за один гвоздь, маленькая сушилка для посуды, и в подслеповатом окошке размером чуть больше кирпича, утопающем в толстой стене, каким-то чудом уцелел простенький витраж, набранный, видимо, некогда жившим здесь умельцем. В проходной комнате кто-то выкорчевал лючок подпола, надеясь пролезть через него в главный подвал здания, с улицы наглухо закрытый решёткой и листовым железом – но под лючком оказался лишь миниатюрный погребок с несколькими пустыми банками из-под солений. В гостиной стояла софа – из шести подушек на ней уцелели только две, продавленные и сильно потёртые – да зиял отсутствующими дверцами трёхстворчатый платяной шкаф.

Секретарша осталась на пороге кухни, с опаской глядя на вздыбленные местами доски пола и боясь сломать об них каблуки туфель, но пепельноволосая девушка прошла в дальнюю комнату, а за ней и мужчина. Он остановился у единственного окна, расположенного ниже уровня земли – так, что у самого подоконника виднелась кирпичная ограда, не позволявшая грунту подступить к стенам дома, а в ней – три почти стёршиеся ступени. Бизнесмен рассеянно подумал, кому бы это понадобилось делать ступеньки в подвальную отдушину, глубина которой едва ли была по пояс взрослому человеку, и вдруг сообразил, что эти ступеньки когда-то вели к двери чёрного хода, а комната, где они сейчас находились, была подсобкой или дворницкой, расположенной прямо под лестницей подъезда.

Солнце поднялось уже высоко, но одичалый сад, закрытый от живительного тепла громадой заброшенного дома, по-прежнему полнился холодными тенями. Почти у самого окна стояло засохшее дерево: один мощный ствол почти сразу разделялся на четыре побега, но примерно в метре над землей кто-то безжалостно срезал их все пилой, оставив лишь короткие, в последнем отчаянном жесте тянущиеся к небу, обрубки.

– Есть что-нибудь? – мужчина, сам не зная почему, ощущал глухое раздражение.

– Да почти ничего, – девушка смотрела на него, склонив голову на бок. – Квартира как квартира. Здесь всегда жили дворники, то одни, то другие, даже когда это ещё толком не была квартира. Вареньем пахнет, абрикосовым, – консультант кивнула в сторону четырёх спиленных стволов за окном. – А осенью яблоками пахло. Сырыми листьями, землёй, а от приоткрытой форточки – старым деревом. Мальчик любил этот запах, забирался перед сном на подоконник.

– Что ещё за мальчик? – в недоумении вскинул брови бизнесмен.

– Сынишка дворника. В сарайчике – пёс, Жучок, чёрный, грудь белая, и хвост колечком. А за забором, у соседа деда Максима, малина. Сладкая! Только хворостиной протянет непременно, если поймает. Но мальчишка упрямый был, всё равно лазал. Многого в жизни хотел добиться, и добился. И его сын, и внук тоже далеко пошли.

– Очень интересно, – холодно прокомментировал мужчина.

– Больше всего часы хотел, такие как у учителя, из второй квартиры – луковка, позолоченные, и чтобы на крышке рисунок. Как только смог, первым делом купил себе: с медведем, большим, лохматым, и тремя собаками вокруг. Часы от отца к сыну, от деда к внуку, – голос девушки звучал тихо, спокойно, чуть ли не монотонно. В брошенной квартире было холодно, словно в погребе, но владелец строительной компании вдруг почувствовал, как его прошибает жар, и на лбу выступает испарина. – А отец мальчишки старый революционер, даже сына назвал…

– Арлен, – выдохнул мужчина, ясно представляя себе свой кабинет дома, в роскошном комфортабельном особняке за городом. Сейф в кабинете, за отцовским портретом, а в сейфе – старые прадедовы карманные часы с именем и фамилией их первого владельца, выгравированными по краю циферблата. Рисунок на крышке потёрся, местами его испортили щербины, но медведь в окружении трёх собак был, как и когда-то давным-давно, всё таким же реалистичным, лохматым и грозным.

Девушка кивнула и, шагнув к шефу, с прежней иронической усмешкой спросила:

– Так как, просто дом? И твой будет лучше? Что ж, через триста лет увидим.