Алхимик поселился в доме у старой крепостной башни, на самом углу вала, поздней осенью. Город ёжился под ненадёжным зонтом из последних не опавших листьев, а небо щедро поливало его дождями. Одним таким вечером, когда из тёплого уюта обжитой комнаты никак не хочется выходить в непогоду, к долго пустовавшему дому подкатил побитый шарабан.

Лев на двери, исполнявший обязанности дверного молоточка, равнодушно зевнул, глядя, как с шарабана спрыгнул высокий худой человек в непромокаемом плаще с капюшоном. По тенту шарабана сбегали маленькие водопады, и человек с сомнением оглянулся на сумрачную груду ящиков внутри. Потом вздохнул, и махнул сгорбившейся на козлах фигурке:

– Сгружай!

Мальчишка в рыбацком плаще не по размеру, окутавшем его с головы до ног, с подвёрнутыми рукавами и длинными, путавшимися в ногах полами, принялся стягивать тяжёлые ящики. Тем временем хозяин отпер дверь, и в тёмном проёме затеплился язычок пламени от массивного свечного фонаря.

Через неделю любопытные соседи уже знали, что в Доме-со-Львом поселился алхимик.

Слухи… Слухи и басни, быль-небыль – что ещё поможет скоротать дождливый осенний вечер? Про нового постояльца сказывали, что он пришёл из далёкой страны на юге, а может быть, на севере. Что он очень стар, много старше своих лет – и что он молод, хотя и выглядит дряхлым стариком. Что ему прислуживают демоны и джинны, что он никогда не ходит в церковь, и что в маленькой деревушке, где он родился, на деньги неизвестного благодетеля – «но-мы-то-знаем-кого!» – построили часовню. И ещё много всякой чепухи пересказывали друг другу вечно снующие по гостям кумушки, да пьяницы в кабачке за башней.

Алхимик был совсем не стар, хотя в его тёмных волосах в самом деле щедро белела седина. Его лицо, в общем-то, совсем недурное, портила лишь постоянная гримаса презрения, резко очертившая линию рта, носа, уголков губ. Презрения – и будто скрытой за ним тоски. Родом он был действительно с юга, и от маленького села, где когда-то родился алхимик, до моря был лишь день пути. В церкви его, в самом деле, ни разу не видали, но и демонов у него дома никогда не водилось – если, конечно, не считать демонами разномастные приборы для опытов, и шкафы, заставленные склянками с самыми невероятными веществами. Да ещё служил у алхимика приехавший с ним мальчишка, но если хозяина Дома-со-Львом нечасто видели на улице, то уж его маленького помощника вообще невозможно было встретить вне дома.

Первой, кто познакомился с новым соседом поближе, стала булочница. Как-то утром – хотя в такую сырую серую погоду утро и вечер похожи, словно близнецы – он появился у неё в лавке, и попросил две булочки с корицей. Пухлая любопытная булочница не удержалась от соблазна заглянуть в кошелёк приезжего, когда тот начал расплачиваться, и разочарованно отвернулась: в кошельке на самом дне позвякивала только медь. Что же это за алхимик, который не имеет хоть одного золотого?!

Следом с алхимиком познакомился угольщик, сразу оценивший, как много угля сжигается для разных опытов. Это от него пошли слухи о том, что приезжему служит всякая нечисть. «А как иначе, если пламя от обычного угля вспыхивало вдруг всеми цветами радуги? Где ж это видано, спрашиваю я вас?! Да ещё горело в два-три раза дольше, чем положено! Да ещё полыхало так жарко, что не было нужды раздувать его, а занималось от малейшей искры! Нет, тут определённо дело неладно, попомните мои слова!»

Дом-со-Львом не очень-то любили, но опасались соваться к нему без надобности. А надобности всё как-то не находилось, и осенние дожди сменились постепенно первым снежком, и лёд стал похрустывать там, где были лужи. Но рано или поздно всегда что-нибудь случается.

* * *

Доктор запросил за один визит столько, что мать лишь тихо охнула. Отец ушёл с обозом в столицу: поехали торговать, и вернутся никак не раньше нового года. А денег в доме осталось – грош да грош, и делай, что хошь. И надо же, не было печали – младший промочил ноги на реке, когда ватагу ребятни понесло по не окрепшему ещё льду вдоль берега. За ногами кашель, за кашлем жар, и мальчонка теперь метался в бреду, а доктор, важный и степенный, строго придерживался клятвы Гиппократа: цена есть цена, для всех одна.

– Иди к колдуну, – советовали соседки. Колдун-то, известно, денег не берёт. Денег не берёт, но вот что за услугу стребует…

Дом-со-Львом хмуро смотрел заиндевевшими стёклами, и Лев по-прежнему сонно зевал на двери. С опаской, едва слышно, женщина постучалась в жилище алхимика. Дверь открыл мальчишка, чумазый, словно бесёнок.

– Пусти, – раздалось изнутри.

Как и сказывал угольщик, в большом очаге плясало зелёное пламя. На столе в колбах что-то булькало и шипело. Алхимик в грязной серой рубахе, с закатанными по локоть рукавами, осторожно перемешивал на широкой стеклянной пластине две кучки порошка, с виду одинаково чёрных.

Попеременно сбиваясь и запинаясь, мать рассказала всё. И что доктор сказал твёрдо, и что денег нет вовсе, но вернётся муж, и если уважаемый готов поверить в долг, а доктор не готов, и что она может оставить залог, и вот…

Женщина сняла с пальца простое медное колечко – на золото или серебро когда-то так и не хватило денег – и протянула алхимику. Не дождалась его руки, и осторожно положила колечко на блюдце с краю стола. Мужчина задумчиво посмотрел на кольцо. Стеклянная палочка замерла в поднятой руке, порошок остался не домешанным, и в очаге потихоньку угасало зелёное пламя. А потом сказал только:

– Хорошо.

И снова принялся смешивать чёрные кучки то ли порошка, то ли пыли, а его чумазый помощник-бесёнок подкинул в очаг угля, и пламя взвилось ярко-красным цветом, осветив всю комнату до самых дальних углов.

Мать не помнила, как вернулась домой, а утром помощник алхимика постучался к ним в дверь, и протянул ей маленькую склянку с тёмно-синей жидкостью:

– Велено выпить три раза: в полдень, в полночь и на рассвете.

Про то, как у жены рыбака чудом выздоровел сынок, говорили во всей слободе. Шёпотом добавляли, что связалась она с нечистым, и что просила помощи у алхимика. Верный клятве Гиппократа степенный и важный доктор недовольно морщился, пожимал плечами, и бросал небрежно:

– Темнота, дикость. Что с них взять!

А мальчишка выздоровел, и снова катался с горок на санках, и снова с ватагой других слободских ребятишек бегал на уже промёрзшую реку. Как ни шептались кумушки, как ни крестились, ни плевали через левое плечо, а бочком, бочком – да пробирались к дому алхимика, когда случалась в том нужда. Заболел ли ребёнок, занемогла ли скотина, надуло ли в спину, что ни встать, ни сесть – алхимик никогда не гнал прочь просителей. Лишь единожды выскочила от него, словно ошпаренная, беспутная девка, что проводила все дни в кабаках, и каждый раз уходила с каким-нибудь молодым господином из верхнего города. Сказывали, что та девка позже родила ребёнка, но утопила его в проруби, за что её и повесили морозным утром в конце января.

* * *

Зима стала отступать, март закапал оттепелями. Чуть погодя вздулась, напряглась во всю мощь, да и сломала лёд река. И только тогда стали люди замечать, что обратившиеся к алхимику менялись.

Им везло решительно во всём. Не деньгами и не положением баловала удача, но спорилось любое дело, которое начинал такой человек. Только не ленись, только дай уму, рукам, ногам забот – и достанет сил, и сладится-получится. Тех, кто лечился у алхимика, не брали никакие хвори. Сказывали ещё, что один из таких «должников» не сгорел на пожаре, а другой, никогда не умевший плавать, выпал из лодки – да и поплыл по реке, не потонув. Но это, конечно, совсем уж враки.

Мать, у которой самым первым вылечил алхимик мальчонку, едва вернулся муж и добыл новый улов, напекла пирожков с рыбой. Да и понесла благодетелю, прихватив с собой всё, что заработал отец на торгах под новый год.

Всё так же зевал Лев на двери, щурясь на тёплое солнышко. Всё так же горел очаг, только пламя теперь было бледно-жёлтого, почти белого, цвета. И только на алхимике вокруг горла был повязан толстый клетчатый шарф. Он словно ещё больше исхудал, вытянулся, и руки его двигались теперь как будто медленнее. Неожиданно улыбнувшись, взял один пирожок, а на остальные сказал:

– Мне столько не съесть. Вот ребятишек на улице угостить… За кольцом пришла?

Мать смущённо кивнула, и потянула из-за пазухи потрёпанный кошелёчек, но словно гром грянул:

– Не обижай. Бери кольцо и ступай себе.

Вот оно блюдце, вот кольцо. Перекрестилась женщина – мелькнуло что-то в глазах алхимика, тяжело опустился на стул.

– Батюшка, не моё это кольцо! Моё медное было, а это…

– Твоё.

На золотом ободке был тот же тоненький крестик, и две буквы – первые буквы имён, что брат мужа, подмастерье кузнеца, когда-то аккуратно, хоть и грубовато, наносил на оба медных колечка. Но ведь медных, не золотых!

– Твоё это кольцо. Бери и ступай.

* * *

Алхимик пропал в ночь на первое мая. Пропал и его помощник-мальчишка. Судебные приставы с постными лицами осмотрели лабораторию, опечатали имущество, а найденные в одном из шкафов документы отправили к нотариусу городского суда. Среди пачек старых счетов, записных книжек с непонятными формулами и рядами цифр, и перевязанных лентой писем в выцветших от времени конвертах, нотариусу попалась фотография. В кадре в кресле сидела молодая красивая женщина, на руках у неё был спелёнатый ребёнок. Слева от кресла стояла девочка лет семи, справа на подлокотнике устроился мальчик лет пяти. Позади кресла, обнимая их за плечи, и чуть наклонившись вперёд, улыбался высокий худощавый мужчина с тёмными волосами и щегольской бородкой. На обороте фотографии чернилами была сделана витиеватая надпись: «Доктор Б. с семьёй». И, чуть ниже, корявым нетвёрдым почерком полуграмотного человека – а может, просто ребёнка – было дописано карандашом: «Умерли в 18… году. Все. Грипп».

– Но это же десять лет назад! – ахнул помощник нотариуса. – А это… Это ведь он? Пропавший? То есть умерший… То есть…

Нотариус задумчиво потёр подбородок, и мельком взглянул на заголовок брошенной на столе местной газеты:

«Новая эпидемия! Грипп наступает!

Город в кольце болезни!

По последним данным, за прошедший месяц в городе так и не выявлено ни одного случая заболевания. Что можно назвать только чудом, учитывая, что практически все соседние крупные города, и большинство деревень, так или иначе, оказались охвачены эпидемией».

– Чудом? – пробормотал нотариус.