Вспышка.

Выжигающая, кажется, сами мысли.

Ветер — холодный. Песок — шершавый. Мышцы — сведены судорогой.

Я втянул в легкие воздух, с усилием развернулся. Посмотрел на бесстрастно стоящую надо мной Ханну.

— Что… Что это было?!

— Петля. В том ее виде, который можно воспринимать твоими глазами и ушами — по крайней мере, короткое время, — сообщила Ханна. — Это, естественно, не настоящий ее облик, а просто еще одна реконструкция. Но уже ближе к истинному положению дел.

Я сел. Принялся отряхивать песок, в основном — чтобы чем-то заняться и вытряхнуть из башки грозящие разорвать ее мысли.

— Костя, — мягко сказала Ханна, опускаясь на песок рядом со мной. — Надо торопиться. Конструкт расположен вне времени, но здесь, в петле, это немножко не совсем так. Каждый квант излучения копируется и множится. Энергия копится, пока управляющий контур не сгорит к такой-то матери. Между прочим, отчасти потому Жало жестко ограничено временем существования сложного наблюдателя в приемном световом конусе. А то было бы чересчур легко невзначай спалить Вселенную петлей с бесконечным сроком контакта. Нужно сделать выбор.

Я наконец набрался смелости посмотреть в ее лицо.

— Какой… выбор?

Девушка очень облегченно выдохнула.

— Видишь ли… Костя, бран-конструкт может очень многое. Переносить в пространстве и во времени, хранить информацию, перетаскивать звезды и планеты между орбитами. Но и у него есть границы. Он может обеспечить собственное появление, но не может создавать парадокс. Любая информация, передаваемая в его собственное прошлое искажается. Цензурируется. Возникают лакуны, накладываются друг на друга. По факту, мы вроде как видим весь предстоящий ландшафт Жал, как суперпозицию разных историй.

Что за стук? А, норм.

Это просто у меня стучат зубы.

— И вот — проблема, — Ханна неуклюже из-за раненой руки развела ладони. — Две разных истории, два выбора, каждый из которых заканчивается подключением человечества к конструкту. Но — управляющий контур поврежден космологическим цензором. Обычно проблема решается случайным выбором, но он жестко завязан на создание Жала. А в нашем случае неопределенность не устранилась с его появлением. И поздно бросать кости — и Костю, — она фыркнула, — по новой. Жало уже существует, результат уже записан. В итоге петля косплеит буриданова осла. Зависший компьютер. Самый простой вариант — использовать запасной контур принятия решения. Ты оказался ближайшим.

— Я?

— Ага. Правда, ты был мертв — но, как сам видишь, Овод не заморачивается из-за таких мелочей. Что и тебе, кстати, советую. Так что давай разберемся с этим делом поскорее. Скоро контур схлопнется, и тогда нас с тобой не ждет ничего. Я бы сказала «ничего хорошего», но так будет точнее.

Охренеть.

Охренеть.

Охренеть.

Безумие.

Наверно, надо было что-то спросить. Или сказать.

Но язык не слушался.

— Собственно, выбор, — Ханна осмотрелась.

Пустыня исчезла.

Серые стены тумана встали вокруг, издалека донесся глухой рев дождя. Зажурчал поток, выступили из марева горные склоны. Я увидел знакомый мыс, разорванную и перепачканную ткань палаток, услышал шорох пропеллеров в плотном воздухе.

— В том, что касается непосредственно Жала, и до того момента, как ты определишься с решением — на согласованность можно забить, — сообщила Ханна. — В глобальном масштабе это ей не повредит, а на малом — любое твое решение сейчас согласуется, если не будет совсем уж дурацким. Даже принятое задним числом по ходу нашего с тобой личного времени. А особо дурацких ты принять и не сможешь. Хотя… Божечки, Кость, зная тебя — я начинаю опасаться даже за конструкт, — она ехидно ухмыльнулась.

Полуголая фигура, вымазанная плесенью, поднялась над водой. Окинула взглядом остров, вдохнула-выдохнула.

Бросилась вперед, в сторону ретранслятора. Ханна проводила ее взглядом. Я дернулся всем телом, услышав частую череду выстрелов. Я заметался из стороны в сторону.

И я же вздрогнул всем телом, когда выстрел дрона швырнул меня на камни. Рука заскребла по камням, протянулась вперед. Повернула выключатель.

Я выдохнул, разжимая кулаки. Я скорчился на мокрых камнях, по которым расплывалась красная лужа.

Куда плавно опустились опоры дрона.

Силуэт на камнях дернулся пару раз. Замер. Голова запрокинулась, глаза уставились в туман.

Твою ж душу…

— Итак, — продолжила спокойно Ханна. — История первая. Жало отслеживает твое и только твое — раз уж ты первым помацал гиперсферу — сознание в качестве сложного наблюдателя в световом конусе. Теперь же нервная активность прекратилась, сцепленные с нейрокоррелятами в твоих синапсах виртуальные частицы петлей больше не отслеживаются, и… Коллапс! — она слегка хлопнула в ладоши.

Раздался такой звук, как будто кто-то смял серебряную обертку от шоколадки.

Только шоколадка была очень большой. Величиной с планету.

Над островом вскипела серая пыль. Волны вспухли белым крошевом. В пронзительной тишине ударная волна сорвала с камней мое тело, дрон, ретранслятор, палатки — и швырнула к центру. Остров растворился в бурлящем тумане.

Туман взревел, свиваясь в смерч. Взревели и скалы там, где было Жало — раскалываясь, падая вниз, дробя льдины и друг друга. Адская смесь вихря и горного обвала, генеральная репетиция конца света — и сквозь это все я слышал веселый голос Ханны:

— Давай посмотрим, что у нас на Земле!

Если это была генеральная репетиция — то сейчас мы попали на премьеру.

Вокруг ничего не было.

Только огонь.

Сквозь облака серого дыма пробивался тускло-красный свет. Не знаю, что горело. Дома, машины, деревья, люди? Сияние мерцало и угасало, пробивалось со всех сторон. Горячий ветер не знал, откуда ему дуть. Странный, едко-химический запах боролся с ароматом миллиона тухлых яиц.

Задыхаясь, ослепнув от слез, я сделал несколько неуверенных шагов. Запнулся о тускло рдеющий кусок металла. Что это было? Автомобиль? Мусорный контейнер?

Откуда-то сверху пришел свистящий вой. Вой нарастал, ширился. Я увидел в дыму гроздь ярко-красных искр. Искры рушились сверху, разгорались, раздувались. Превратились в ослепительно алые кометы. Врезались в землю.

— Пришлось слегка подкрутить восприятие, — сообщила Ханна недовольным тоном. — А то бы мы ничего не увидели и услышали толком, да и дышать не смогли бы. Ну да и так сойдет.

И так сойдет?!!

— Да и течение субъективного времени тоже можно… — она не закончила. Огонь, дым и пепел рассеялись, словно по волшебству.

Я увидел город. Самый обычный, незнакомый мне. Над городом шел снег, застилая улицы сугробами. Снег мягко ложился на зеленую траву, на листья деревьев… Нет, не снег.

Пепел.

Я увидел толпы воющих, изможденных людей-скелетов, бросавшихся на колючую проволоку. Увидел красноватые вспышки выстрелов. Знакомые дома Арбата под затянутым тучами небом и длинную, во всю улицу очередь таких же еле стоящих на ногах живых скелетов — очередь, тянущуюся к десятку полевых кухонь.

Стало светлее. Тучи разошлись. Теперь это был еще один незнакомый мне город — блестящие громады небоскребов, вонзающиеся в небо высотки. Город стоял на берегу большого залива. Я видел сотни автомобилей на необычно пустынных для такого футуристического пейзажа улицах. Видел, как асфальт между небоскребами выпячивается перекрученной линзой Жала.

Снова Эквестрия. Берег изменился.

Словно его кто-то взял и надкусил.

В горном склоне зияла огромная выемка. Будто след от исполинских челюстей. Внизу вода бурлила, обтекая здоровенные валуны, торчащие кое-где из воды. Я попытался найти наш остров.

Фиг там. Или мы смотрели на другой район планеты, или…

Или схлопнувшееся Жало чересчур сильно перекорежило ландшафт, чтобы его можно было узнать.

Впрочем, я отвлекся от своих рассуждений. Едва заметил движение внизу, на камнях.

Человек ничем не примечательной внешности, в джинсовом костюме — сейчас изорванном и промокшем. Левая рука висит плетью, глаза мечутся по сторонам. Я вижу его секунд десять — а затем разлапистая крылатая тень отделяется от Жала, за ней вторая. Звучит громкий хлопок, человека подбрасывает, словно куклу. Жало окутывается серой дымкой.

И снова — Земля, небоскребы, десяток вертолетов и беспилотников, окруживших дырку в воздухе. Устройства непонятного вида — черные шары, блестящие линзы, серебристые пластины по бокам, в дверях, под крыльями машин. Какие-то аппараты, антенны и все прочее разворачивались и на земле. Это копошение продолжалось секунду-другую, а затем — Жало лопнуло цветком огня, взрывная волна качнула вертолеты.

— Уилер проделала большую работу, — прокомментировала Ханна. — Молодчина. Конечно, она не создала теорию, она лишь указала начало пути — но направление-то было верным.

Внутренность какой-то, типа как, лаборатории. Человек внутри коробки с прозрачной крышкой, на каждый свободный сантиметр налеплены датчики, голова скрыта в чем-то типа трубы с очень толстыми стенками. Нагромождение проводов и шлангов. Озабоченно вглядывающиеся в пульты и экраны люди в чем-то похожем на мотоциклетные шлемы, с черными трубками у пояса.

Снова пустыня — судя по голубому небу и куче странных машин вокруг, земная. Чем были машины, я не знаю. Они походили на антенны радаров и подъемные краны, на градирни АЭС и поля солнечных батарей. Ни одного живого человека. Вокруг возникло какое-то шевеление, несколько устройств повернулись, закрылись, открылись, загудели.

И в воздухе над нами возникло Жало, отбросив изломанные отсветы на всю технохрень рядом с ним.

Опять Эквестрия. Дроны в черно-оранжевых цветах Службы Отслеживания висят в воздухе. Серебристый блеск скафандра.

Человек в массивном скафандре выходит из воды неловкими, осторожными движениями. Течение полощет за его спиной алый парашют. За спиной виден здоровенный ранец почти в половину «космонавта». Хотя можно, наверно, и без кавычек.

Снова зависшее в туманном небе Эквестрии Жало — и новые загадочные устройства вокруг. Человек в скафандре идет среди черных каменных шаров, по щиколотку в воде. Наклоняется, рука в перчатке осторожно притрагивается к пожелтевшим костям. Губы за стеклом шлема шевелятся, но я не слышу ни звука.

Теперь я видел уходящее в туман бесконечное каменное поле — кажется, из края в край поросшее черными кактусами-шарами. Шары продолжали расти и в воде — мы с Ханной стояли у самого ее уреза. Из тумана проступало нечто, Эквестрии совсем не свойственное — светлые полуцилиндры эллингов, синяя жесть контейнеров, низкие приземистые кузова машин… Мелькнула, не обращая на нас никакого внимания, женщина средних лет без скафандра — только в толстой куртке-аляске и с кислородной маской на физиономии.

— Зацени, — Ханна подмигнула.

Я уставился в туман, различая смутные очертания. Пошел вперед, приглядываясь.

Остановился, глядя на памятник.

— Это?..

— А уж какое идиотское выражение изобразил мне этот скульптор, — подхватила девушка. — Жаль, отсюда не выйдет спроецировать небольшое Жало ему… скажем, под ноги. Впрочем, не будем отвлекаться.

Эквестрия и монумент с четырьмя изваяниями растаяли в воздухе.

— Как только были найдены пусть простенькие, но методы контроля — был задан и вопрос, как еще их можно использовать.

Пейзажи менялись с фантастической скоростью. Знакомый земной шар в космической пустоте. Серые скалы, белый лед и черное небо с пронзительными звездами. Серо-розовая пустыня и красное небо. Светлая полосатая дуга в пол-небосвода. Красно-коричневый шар в разводах, среди свирепо мечущихся молний над желтыми горами. Оранжево-бурые скалы в оранжевом тумане над черной рекой.

И над каждым из них — висело Жало, сминая и искажая перспективу. Порой краем глаза я замечал жилища, машины, то ли самолеты, то ли корабли — вспышками, как призрачные тени.

Шевеление темных щупалец в светло-зеленой дымке… Картинкой-вспышкой — женщина и мужчина, обоим едва ли больше двадцати пяти, и очень похожий на них мальчишка — все трое в респираторах — смотрят с красной скалы под сине-фиолетовым небом…

— Первые поставки с внепланетных колоний начались тридцать лет спустя после установления устойчивого контроля над Жалом. Первая обитаемая планета, не считая Эквестрии, обнаружена три года спустя. Первая внесолнечная база была основана еще через десять лет. Вторая — через двенадцать.

Теперь мы стояли в черной безбрежной пустоте. Под ногами у нас висел водоворот из жемчужного света. Один за другим на нем вспыхивали яркие огоньки. Ярче, чем звезды и Галактика.

— Через полторы тысячи лет, — напевно произнесла Ханна, — человечество насчитывало около семисот миллиардов разумов в трехсот сорока двух звездных системах, и экспансия стала самоподдерживающейся. Правда, не всех его представителей ты бы признал за людей, углеродная шовинистическая свинья, — она подмигнула. — Как говорил один писатель, Вселенная наконец-то начала просыпаться.

Космос исчез. Вокруг нас снова простиралась бесконечная эквестрийская пустыня. Ветер играл пылевыми смерчиками.

Мой собственный разум, похоже, разделился на две половинки. Одна половинка слушала слова Ханны и старалась придумать, что говорить в ответ. Не особо вдаваясь в то, что ей говорят.

А вторая — пыталась осознать ей показанное.

— Это была первая история, — заметила над ухом Ханна. — А сейчас будет вторая.

И снова — Эквестрия и мечущийся под пулями, словно заяц, человеческий силуэт. Снова я вижу, как, подстреленный в броске, последним судорожным усилием тянусь к переключателю…

— Но мы кое-что изменим, — Ханна покачала головой. — Жало на сей раз отслеживает корреляты всех четырех нервных систем. Ой, нет. Теперь уже трех, конечно же.

Я видел тонкую фигурку Ён, протягивающей руку к моему лицу. Видел лодку, что, жужжа мотором, уходила в сторону драконьего острова. Протяни руку — и мог бы дотронуться до Ханны.

Не до той, что, улыбаясь, рядом со мной смотрела вслед лодке.