Мутт с изумлением наблюдал, как Итобаал пытается вырваться. Хотя копейщик был куда сильнее обычного человека, его усилия казались тщетными, будто насекомое билось в паутине. Итобаал напрягался, ревел, сучил ногами, но всё впустую. В отчаянии он попытался ударить Акко головой. Предугадав маневр, галл уклонился, приняв удар на скулу, и лишь рассмеялся, еще крепче сжимая объятия.

— Акко силен как бык! — в восторге крикнул Айос.

— Это я и сам вижу, — проворчал Мутт, слыша, как кряхтит Итобаал.

Мгновение спустя под оглушительный рев дикарей Итобаал сдался. Сделал он это без всякого изящества, едва ответив на дружеское рукопожатие Акко.

— Неравный бой, — сказал Мутт, хлопая Айоса по плечу. — Твой Акко — настоящий чемпион.

— Он еще и один из лучших воинов в племени.

— Гляди-ка. Еще один мой солдат хочет попытать счастья. — На этот раз вперед вышел самый крупный боец фаланги, простоватый малый по прозвищу Бык. «У него против Акко шансов побольше», — подумал Мутт, и вино лишь укрепило его уверенность.

— О, это будет поинтереснее, — глаза Айоса блеснули. — Ставишь? Есть шанс остаться при своих.

— По рукам, — согласился Мутт. Теперь удача должна была повернуться к нему лицом.

Но не тут-то было. Вскоре Бык тоже был повержен, а за ним и один из копейщиков, который всегда хвастался, что его обучал сам греческий борец.

К этому времени Мутт проиграл Айосу уже три монеты. Акко стоял в центре круга с голым торсом, весь в поту. Он казался непобедимым, словно ожившая статуя бога. Больше никто из людей Мутта не решался выйти против него.

— Не хочешь сам с ним схлестнуться? — спросил Айос.

Мутт фыркнул:

— Ты с ума сошел? Он же раздавит меня как жука.

Айос обвел взглядом круг, но копейщики не шевелились.

— Похоже, претендентов больше нет. Думаю, кеноманы выиграли эту битву.

— Твоя правда. Тут не поспоришь, — ответил Мутт. Однако в глубине души ему было досадно. «Выстояли бы твои воины против моей фаланги? — гадал он. — Сомневаюсь». Но, к счастью, проверять это не придется. Вместо этого Деворикс и его люди примкнут к Ганнибалу, чтобы сокрушить Рим.

— Ха! — вскричал Айос. — Схватка еще не окончена!

Мутт не верил своим глазам. Итобаал, Бык и тот самый «грек» одновременно набросились на Акко. Итобаал вцепился в одну руку, Бык — в другую, а их товарищ изо всех сил пытался выбить у Акко почву из-под ног. «Дерьмо, — подумал Мутт. — Сейчас все галлы кинутся в драку». Он заорал своим, чтобы те прекратили, но в таком гвалте услышать его было невозможно. Шум толпы стал просто оглушительным.

— Прости, — сказал он Айосу. — Они за это ответят.

К его удивлению, Айос лишь расхохотался.

— Мне нравится их напор! — крикнул он.

Тем временем несколько дикарей уже вышли в круг, явно намереваясь помочь Акко. Айос среагировал мгновенно: он метнулся между ними и копошащейся кучей, состоящей из Акко и его трех противников. Он выкрикнул приказ, и все воины, кроме двоих, отступили. Айос вернулся к Мутту.

— Теперь силы равны, а?

— Пожалуй, — ответил Мутт, не в силах сдержать смешок.

Потасовка «трое на трое» продолжалась довольно долго — Мутт успел осушить еще две чаши вина. В итоге Акко снова одолел Быка, но Итобаал и «грек» взяли верх над своими противниками. Когда последний дикарь признал поражение, люди Мутта едва не сошли с ума от восторга.

Мутт опасался, что дело может принять скверный оборот, но воины вокруг восприняли всё добродушно — они смеялись и хлопали копейщиков по спинам. Он повернулся к Айосу:

— Счёт по схваткам равный. Боевая ничья!

— Твои солдаты достойны похвалы за то, что не сдались. — Айос салютовал ему кубком. — Может, теперь мы с тобой сразимся, чтобы поставить точку?

«Этот белокурый галл моложе меня лет на пять, не меньше, — подумал Мутт. — Да и пьян он, скорее всего, меньше, учитывая, как вино уже шумит у меня в жилах».

— Как-нибудь в другой раз, — сказал он. — Когда я буду не таким пьяным.

Айос усмехнулся.

— Ты рассудительный человек, Мутт. Теперь я понимаю, как ты добился своего положения. Не лезь в драку, если не уверен в победе.

— Вроде того, — согласился Мутт.

— Идем, выпьем еще по чаше, прежде чем ты уйдешь.

И он выпил.

***

На следующее утро Мутт проспал, впервые за много месяцев. «Половину ночи шатался, то по нужде, то за водой, неудивительно», — корил он себя. Богу, разбудивший его, едва сдерживал ухмылку, которую Мутт предпочел не заметить.

— Встаю я, встаю, — проворчал он. Богу кивнул и выбрался из шатра. — Вели людям сворачивать лагерь! — крикнул Мутт ему вслед.

— Уже сворачивают, командир! — донеслось в ответ.

Мутт с негромким стоном повалился обратно. «Еще пару минут передохнуть бы», — подумал он. Боги, зря он выпил ту последнюю чашу. Всегда именно она гарантирует головную боль, холодный пот и бешено колотящееся сердце. «Сам виноват, — признал он. — Надо было вовремя остановиться». Но в том-то и загвоздка: так трудно отказаться от добавки, когда по телу разливается это знакомое тепло.

С трудом поднявшись, он сорвал с себя тунику и голышом выбрался из шатра. Ледяной воздух обжег тело. Он схватил кожаное ведро, оставленное здесь как раз для этой цели. Занеся его над собой, Мутт выплеснул содержимое — речную воду — на голову. Ледяная корка, успевшая затянуться сверху, с треском разлетелась, и следом обрушился поток обжигающего холода. Боль и шок были упоительными.

— Яйца Баал Хаммона! — заорал он.

— Перебрал вчера лишнего?

Он резко обернулся и увидел Ганнона, который наблюдал за ним с ироничной миной.

— Есть немного, командир, — пробормотал он.

— Проблемы?

Мутт решил, что расскажет Ганнону о борцовском поединке, когда представится случай.

— Никак нет, командир.

— Хорошо. Часовые тоже не докладывали ничего важного. — Ганнон уже отвернулся. — Надевай снаряжение. Скоро выступаем.

Внезапно осознав, что все смотрят на него и на то, что он привык считать своим мужским достоинством, Мутт картинно потянулся, раскинув руки, будто только что выбрался из мягкой постели. «Когда всё идет наперекосяк, — вспоминал он слова отца, — веди себя так, будто всё в полном порядке». Равнодушно зевнув, он скрылся в шатре. Позади послышались смешки, но жидкие и приглушенные. С этим он мог смириться.

Как только отряд тронулся в путь, Мутт начал приходить в норму. Помогло и то, что он выдул целый мех родниковой воды. Он был рад, что оклемался, ведь это означало, что предстоящий марш не превратится в сущий ад.

Айос и Деворикс вышли из деревни, чтобы попрощаться. Оба кутались в меховые плащи. Покрасневшие глаза и всклокоченные волосы были единственным свидетельством вчерашнего разгула.

— Мой отец просит, чтобы вы передали Ганнибалу слова о нашей дружбе, — сказал Айос. — Мы планируем сойтись с вами и вашим войском у стен Виктумулы.

— Я передам ему, — пообещал Ганнон. — Благодарю за гостеприимство.

— И я благодарю, — добавил Мутт на латыни.

Он увидел изумление на лице Ганнона. Айос тоже выглядел удивленным.

— Твой помощник — человек многих талантов, — заметил Айос.

— Я как раз начинаю это понимать, — ответил Ганнон, бросив на Мутта долгий взгляд.

— Надеюсь, мы еще встретимся, — сказал Айос.

Скрепив союз крепким рукопожатием, они разошлись. Ганнон отдал приказ выступать.

Отряд двинулся по тропе, петлявшей на север через поля. Айос сказал, что она ведет прямо к Виктумуле. Десятки воинов махали им на прощание; копейщики Мутта ответили благодарным кличем, а затем принялись свистеть и выкрикивать сальности в адрес нескольких женщин, махавших им с валов. Мутт всё же пожалел, что не затащил одну из них в сено. «Надо ловить момент, пока он есть», — с досадой подумал он.

Ганнон искоса поглядел на Мутта:

— А ты у нас, оказывается, темная лошадка?

— У каждого есть свое прошлое, командир.

— Да, это правда. — Лицо Ганнона стало задумчивым.

Мутт не стал лезть в душу. Захочет Ганнон — расскажет сам. А если нет, то и ладно.

— С вашего позволения, командир, я перейду в середину колонны.

Погруженный в свои мысли, Ганнон лишь кивнул.

К середине дня похмелье Мутта окончательно прошло. Солдаты вернулись к привычным перепалкам, а раненые стойко держались на марше. Даже Итобаал не ворчал. Что лучше всего — тучи разошлись, и время от времени сквозь них проглядывало солнце. Настроение у всех было приподнятое. Вскоре Мутт убедился, что высокий боевой дух пришелся как нельзя кстати. Разведчики, которых выслали гораздо дальше, чем обычно, принесли весть: римский патруль разбивает лагерь в миле к северу.

Услышав новость, Ганнон подозвал Мутта; вместе они принялись допрашивать разведчиков.

— Сколько их, по-вашему? — спросил Ганнон.

— Трудно сказать точно, командир, — ответил первый, седоволосый ветеран, которому Мутт доверял. — Лес заканчивается в двух сотнях шагов от их оборонительного рва. Но их точно меньше, чем нас.

Второй разведчик согласно хмыкнул.

— Интересно, что они тут забыли, — проговорил Ганнон. — Может, ищут другие деревни кеноманов для расправы.

— Они не ждут наших сил, это точно, командир, — вставил Мутт. — Иначе их было бы гораздо больше.

Ганнон ответил хищным оскалом.

— И они остановились на привал? — спросил Мутт ветерана.

— Похоже на то, командир. Всё еще копают ров вокруг лагеря.

— Значит, у половины в руках лопаты, командир. Самое время ударить, если вы на это решитесь, — сказал Мутт.

— Решусь. — Глаза Ганнона лихорадочно блеснули.

Мутт ощутил знакомое чувство — смесь страха и азарта, предвещающее скорую схватку. На губах его заиграла легкая улыбка.

— Тогда нам лучше приготовиться, командир.

Час спустя Мутт огляделся и нахмурился. Лес, по которому они шли и где стояла деревня кеноманов, закончился. Грязная тропа вывела их из-под сени деревьев на довольно ровное место. Кроме нескольких кустов, между ними и римским валом, до которого было шагов двести пятьдесят, не было никакого укрытия.

— Их командир толково выбрал место для лагеря, командир, — угрюмо заметил Мутт.

Ганнон раздраженно буркнул в ответ:

— Что думаешь? Лучше не нападать?

Ганнон еще никогда не был с ним так откровенен. Мутт решил, что всё дело в том, что они были одни. Солдаты затаились глубже в лесу, ожидая приказа. Они же с Ганноном подползли к самому краю открытого пространства, чтобы оценить обстановку. Но еще это был знак того, что он заслужил доверие своего командира. И это было приятно.

Мутт снова принялся изучать римский лагерь. Кое-где поднимались струйки дыма — римляне разводили костры, чтобы приготовить ужин. За валом были видны часовые, расхаживающие взад-вперед. Человек двадцать возвращались от реки, неся, судя по всему, кожаные мехи с водой. Всё выглядело почти так же, как в их собственном лагере после дневного перехода. Но как лучше его взять? Если они бросятся в атаку отсюда, римляне сразу их заметят. Солдаты добегут до вала на пределе сил, в то время как враг будет свеж и готов к бою. «Может, стоит просто уйти», — подумал он.

— Мы потеряем слишком много людей, если ударим сейчас, — сказал Ганнон. В его голосе сквозило горькое разочарование.

Внезапно Мутта осенило.

— Подождите час, командир, пока совсем не стемнеет. Выдвинемся тогда. Часовые заметят нас, только когда мы будем слишком близко, и их крики уже ничего не изменят. Легионеры будут греться в шатрах с набитыми животами. Они поснимают доспехи. Мы их просто размажем!

Ганнон бросил на Мутта настороженный взгляд.

— Атаковать в такое время рискованно. Легко перепутать своих с чужими, отстать от товарищей.

— Люди к этому готовы, командир. Вы сами видели их дисциплину. Отдайте приказ, и они его исполнят.

Долгий миг они смотрели друг на друга, пока Ганнон наконец не кивнул:

— Хорошо. Сделаем, как ты предложил.

Зимние дни коротки, и вскоре на землю опустились сумерки. Все вещмешки и снаряжение, кроме оружия и щитов, сложили в кучи у тропы. Чтобы их было труднее заметить, каждый солдат вымазал грязью лицо, правую руку и конический шлем. Они ждали у кромки леса, разделившись на две группы: первая, побольше, под началом Ганнона, и вторая — под началом Мутта. Атака с трех или четырех сторон была бы эффективнее, но Ганнон решил, что это приведет к лишним жертвам среди своих. Мутт был согласен. Солдаты с меньшей вероятностью перережут друг друга, если все будут врываться в лагерь с одного направления. Ганнон возглавлял основной удар, а Мутт со своим отрядом должен был затаиться с противоположной стороны лагеря, за земляным валом. Их задача — перехватывать римлян, бегущих от резни.

— Готовы? — прошипел Ганнон.

— Так точно, командир, — ответил Мутт.

— Тогда выдвигайся на позицию. Дам тебе фору в три сотни ударов сердца, прежде чем тронусь сам. Да пребудут с тобой боги.

— И с вами, командир. — Мутт повернулся к своим людям. — За мной. Идти в десять рядов по четверо. Держитесь в нескольких шагах друг от друга. Тише воды, ниже травы. Иначе ваши товарищи и командир заплатят жизнями за вашу оплошность. Ясно?

— Так точно, командир, — прошептали они в ответ.

Римский лагерь теперь казался лишь темной полосой вдали, но это не мешало поту заливать спину Мутта, когда они покинули укрытие леса. Размокшая земля липла к сандалиям, мешая идти. Мутт проклинал чавкающие звуки, которые они издавали, и нехотя заложил более широкую диагональ к дальнему левому углу вражеской позиции, чем планировал изначально. «У Ганнона будут те же проблемы, — рассудил он. — Успеем».

Семьсот долгих ударов сердца спустя Мутт замер в полусотне шагов от входа, противоположного тому, с которого должен был ударить Ганнон. В густой тьме ворота казались лишь узкой вертикальной прорезью в смутном силуэте вала. Движение наверху — едва различимые верхушки шлемов — выдавало двоих часовых. Мутт был уверен: те не заметили его людей. Во-первых, стояла кромешная темень, а во-вторых, копейщики не издали ни звука, тогда как римляне болтали друг с другом на ходу. Мутт уже проинструктировал бойцов: по его сигналу они рассыпались широким полукругом, перекрывая почти всё пространство перед выходом. Теперь оставалось только ждать.