Мы судим о человеке по мотивам его поступков, по тому, к каким явлениям жизни он равнодушен, по тому, чему он радуется, на что направлены его мысли и желания.

Анализируя процесс, благодаря которому наш мозг создаёт эффект «инсайта», мы видим, что эта логика попеременной работы базовых нейронных сетей вполне универсальна для всех ситуаций и решений, которые производит наш мозг:

⮞ СВЗ помогает нам выявить актуальную задачу;

⮞ далее она запрашивает две другие сети – ДСМ и ЦИС – на предмет информации и решений, которые они могут предложить;

⮞ если действие не требует специальной интеллектуальной проработки, то задачу принимается решать ЦИС, подавляя активность ДСМ;

⮞ если задача нетривиальная, то ЦИС оценивает её в качестве таковой и передаёт задачу в ДСМ – мол, тут надо покумекать, пораскинуть мозгами, сразу не разберёшься;

⮞ ДСМ требуется время, чтобы загрузить из закромов своей «памяти» необходимую информацию и просчитать её;

⮞ именно в этот момент мы часто «осознаём», что времени на этот анализ у нас нет, и откладываем задачу, фактически перепоручая её нашей ДСМ.

Так в нашей дефолт-системе и накапливаются своего рода «долги», которые превращаются затем в мучительную «умственную жвачку»: мы не додумали сложную мысль до конца – не реконструировали ситуацию настолько, чтобы увидеть решение и передать его центральной исполнительной сети в реализацию, и вот повисают хвосты. Именно эти «хвосты» Фредерик Перлз и назвал «незавершённым гештальтом», или «незавершённой ситуацией»[116].

То есть классическое для психотерапии понятие «незавершённого гештальта» имеет внятное нейрофизиологическое объяснение в самой логике отношений наших базовых нейронных сетей:

⮞ СВЗ сигнализирует о важной, но неудовлетворённой потребности или нерешённой задаче;

⮞ ДСМ активируется для поиска решения, перебирая релевантный опыт и моделируя сценарии;

⮞ ЦИС не может «закрыть» задачу из-за отсутствия удовлетворительного решения («инсайта»);

⮞ гештальт остаётся «открытым», постоянно «подсвечиваемым» СВЗ и потребляющим ресурсы ДСМ, что и создаёт длительное психическое напряжение (рис. 53).

Рис. 53. Схематичное изображение отношений между тремя базовыми нейронными сетями

Впервые феномен незавершённых гештальтов был описан одним из отцов-основателей гештальт-психологии Куртом Левиным[117] и его ученицей Блюмой Вульфовной Зейгарник[118]. Впрочем, каждый из нас знаком с этим эффектом на собственном опыте – например, когда мы остаёмся в недоумении после просмотра фильма с открытым финалом. Историю нам вроде бы рассказали, но остановились там, где исход чётко не определён. Мы не понимаем, чем всё кончилось «на самом деле».

Этим эффектом, как известно, любят злоупотреблять в авторском и артхаусном кино, и такие кинокартины, в чётком соответствии с указанным «эффектом», не могут выйти у нас из памяти: история не получила логического завершения, а поэтому центральной исполнительной сети, что так любит определённость и возможность сдать проблему в архив, непонятно, что с этим делать.

Этот же ход используется и в сериалах, когда обрывают сюжет «на самом интересном месте». Конец каждой серии или даже целого сезона – это всегда загадка: «Что будет дальше?» Возникающий в таком случае незавершённый гештальт заставляет человека включать следующую серию или ждать новый сезон. Однако же как только сценаристы «закроют» историю, вы с лёгкостью её отпустите. Возможно, что уже и на следующей день не вспомните, что это было за кино или какой сериал. Но пока история в разгаре, вы «купите» её продолжение, на что и делается расчёт[119].

Фильм или сериал – это всегда социальная ситуация (пусть и разыгранная на экране). Если в ней не поставлена точка, хоть ЦИС из-за своих ограничений и не сможет о ней думать, поддерживать актуальность этой «проблемы» должна будет ДСМ. «Вместимость» нашего подсознания несопоставимо больше, нежели сознания[120], так что незавершённые ситуации вполне могут сохраняться в нём достаточно долго – поддерживаясь на своего рода подпороговом уровне.

Как показали в своих исследованиях Маркус Рейчел с коллегами, если наш мозг как бы «ничего не делает», он самопроизвольно занят попытками решения «незавершённых ситуаций», для чего использует:

⮞ данные автобиографической памяти, что логично, потому что все незавершённые ситуации связаны с нашим жизненным опытом и назавершёнными конфликтами с другими людьми;

⮞ он также постоянно строит гипотетические предположения о будущем – то есть возможных будущих событиях, связанных опять-таки с теми конфликтными отношениями с другими людьми;

⮞ возможно, самое важное – он занимается «навигацией социальных взаимодействий», то есть моделирует ситуации, продумывая роль и поведение других людей, которые могут быть в них вовлечены[121].

В одном из своих интервью М. Рейчел выразился предельно просто: «Предоставленный самому себе человеческий мозг естественным образом включается в размышления о социальных отношениях». Действительно, если бы мы могли проанализировать содержание своей «умственной жвачки», то увидели бы, что наш мозг постоянно что-то бубнит про наши отношения с другими людьми:

⮞ какие-то недовыясненные отношения с родственниками, возлюбленными, коллегами, недругами и т. п.;

⮞ наше желание повлиять на других людей – их мнения, решения, поведение, а также их жизненные обстоятельства;

⮞ какие-то наши обязательства, договорённости, ожидания от других людей, проекты, которые мы с ними делаем, и т. д.

Иногда поток таких мыслей, особенно в ситуации межличностного конфликта, становится настолько выраженным и навязчивым, что превращается в полноценный «внутренний диалог»: мы буквально разговариваем внутри собственной головы с людьми, о которых мы думаем, и часто «на повышенных тонах». И чем напряжённее ситуация, чем сильнее мы в неё вовлечены эмоционально, тем более «обстоятельными» будут и наши «беседы» с образами других людей, актуализируемых дефолт-системой нашего мозга.

Итак, мы «по дефолту», в прямом и переносном смысле этого слова, думаем о других людях. И это не удивительно, если мы примем во внимание, что бóльшую часть жизни наши ближайшие эволюционные родственники – человекообразные приматы – как раз заняты социальными играми, о которых нам так красочно рассказал в книге «Политика у шимпанзе» выдающийся этолог Франс де Вааль[122].

При этом сами образы других людей в наших головах – это, по существу, образы «вещей» с характерными для них наборами признаков, качеств, характеристик, функций, положений в иерархии и т. п. Так что смыслы используемых нами слов (соответствующие образы, эйдосы, сущности) и разместились у нас именно на тех нейронных сетях, которые отвечают у наших эволюционных предков за расчёт отношений между соплеменниками.

Функционал ДСМ, специализирующийся на «сущностях», а точнее – на создании образов других людей, стал нейрофизиологической основой наших представлений о мире. Так что теперь эти два варианта работы дефолт- системы – и социальное мышление, с одной стороны, и мышление понятийное (значения, сущности вещей), с другой, – находятся в постоянной конкуренции за расчётные мощности ДСМ: мы или целенаправленно загружаем её интеллектуальными объектами, обдумывая какой-то объёмный вопрос, или она – сама собой – начинает перемывать кости наших отношений с другими людьми.

Проще говоря, если мы не заняты каким-то интеллектуальным занятием – например, рабочим проектом, написанием текста, анализом данных, – то наша дефолт- система сама собой переключается на виртуальное, внутреннее общение с другими людьми, образы которых «живут» в нас, составляя нашу «внутреннюю стаю».

Этой нашей «внутренней стаей» являются люди, которые всплывают в нашей памяти сами по себе, как бы спонтанно. К их числу, как вы знаете по собственному опыту, относятся не только наши близкие, друзья, сотрудники или конкуренты и враги, но и люди, с которыми нас зачастую не связывают какие-то «особые отношения», но которые по каким-то причинам были включены в этот социальный круг.

Согласно исследованиям оксфордского профессора Робина Данбара, в нашем внутреннем пространстве находится место примерно для 150 человек[123] (в среднем от 100 до 220). Это число и получило название «число Данбара». С каждым из этих людей нас связывают какие-то отношения – самые близкие нам люди (5 человек), группа друзей и товарищей (15–20 человек), группа постоянных социальных связей, куда входят, например, наши коллеги (50 человек).

Всего Р. Данбар насчитывает четыре таких социальных круга[124], или «слоёв Данбара» (рис. 54).

Рис. 54. Схема «слоёв Данбара»

Впрочем, когда мы говорим о «слоях Данбара», речь идёт не о социальных группах как таковых, а именно о степени близости к нам конкретных людей. Допустим, супруга может лично даже не знать партнёра своего мужа по бизнесу, с которым он проводит даже больше времени, чем с ней, и который в каком-то смысле значим для него не меньше, чем она. Таким образом, и жена, и бизнес- партнёр будут находиться в «ближнем круге», но отдельно друг от друга.

С другой стороны, близкий нам человек, как правило, представлен в нашей «внутренней стае» целым «семейством» других людей – его детьми, родителями, друзьями, знакомыми, коллегами. То есть их присутствие в нашей «внутренней стае» обусловлено не тем, что у нас с ними есть какие-то отношения, а тем, что для нас значим этот человек, а они влияют на его поведение, мысли и чувства. Стоит ему выбыть из нашей «внутренней стаи», и они тут же последуют за ним «на выход».

При этом «слои Данбара» – это константа с точки зрения потенциальной численности нашей «внутренней стаи» (то есть меньше людей в ней может быть, но вот больше – нет), но с точки зрения конкретных персоналий она претерпевает существенные изменения в течение всей нашей жизни. Когда-то в нашей «внутренней стае» были наши однокурсники, сотрудники с предыдущих мест работы, возможно, родственники бывшей второй половины и т. п. Считается, что в среднем персональный состав нашей «внутренней стаи» меняется на половину за пять лет.

Понять нас, не зная нашей «внутренней стаи», практически невозможно. Вот почему в рамках психотерапии мы часто используем технологию сборки «внутренней стаи» клиента: выгружаем на листе бумаги всех людей, о которых «сам по себе» думает наш клиент, которые «всплывают у него в памяти», с которыми он ведёт «внутренние диалоги». Такой анализ часто помогает понять причины психологических конфликтов и фактических сложностей в межличностных отношениях клиента.

Однако более существенно другое: поскольку наше понятийное мышление (мышление сущностями «вещей») пользуется в нашем мозге той же нейронной сетью (дефолт-системой), что и наша эволюционно более древняя социальность, то и когда мы имеем дело с проблемой клиента, на подсознательном уровне она также представляет собой такую, образно говоря, «внутреннюю стаю» из его представлений и переживаний.

Именно по этой причине мы и говорим об «узком горлышке» сознания – оно способно учитывать до трёх интеллектуальных объектов, а подсознательная развёртка проблемы (её внутреннее содержание) – в пределе – может быть представлена сотней с хвостиком различных состояний, переживаний, образов, чувств, мыслей, установок и других «интеллектуальных объектов».

Психотерапевтический инструмент, с помощью которого мы можем выгрузить столь значительное количество «элементов ситуации», по поводу которой к нам обратился клиент, для последующей осознанной работы с ними в рамках психологического консультирования, получил в рамках нейронаучного подхода название «технология факт-карт».

Вся наша жизнь представляет собой нескончаемую череду разного рода незавершённых ситуаций, связанных с другими людьми: родственные, любовные, дружеские и рабочие связи, а также отдельные их эпизоды – совместные дела, конфликты, болезни, измены и т. п. И все эти события, отношения, хотя мы и не сознаём их в каждый конкретный момент времени, находятся где-то рядом, буквально за ширмой – стоит только оглянуться, и все элементы этой ситуации оживают, словно действие театрального спектакля с подъёмом занавеса.

Можно ли сказать, что мы постоянно думаем о какой-то конфликтной или стрессовой ситуации? Нет, конечно:

если она растянута во времени – наше сознание неизбежно переключается на какие-то другие жизненные задачи. Однако стоит нам отвлечься от того, что происходит здесь и сейчас, как мы тут же проваливаемся в соответствующее «блуждание».

Если данная ситуация проблематична или просто не завершена, она в такие моменты актуализируется, подобно сновидению. В сновидении, впрочем, эти же самые ситуации, как правило, являются нам в карнавальных костюмах и лишь сущностно схожи с целевым гештальтом. В моменты же бодрствующего блуждания (активность ДСМ) они слышатся на сознательном уровне обрывками мыслей, образов, наплывающих воспоминаний.

Оказываясь в подсознании, незавершённая ситуация сама по себе является проблемой – она постоянно переосмысляется, внутренне перестраивается, что часто приводит к невероятной психологической перегрузке, избыточной трате внутренних сил. Как я показал в книге, посвящённой феномену переутомления[125], именно такие незавершённые ситуации, если их количество и интенсивность превышают возможности нашего подсознания (силы и ресурсы нашей дефолт-системы), выливаются в состояние, которое прежде классифицировалось как одна из основных форм невроза – в так называемую неврастению.

Казалось бы, как возможно, что мозг сам, по сути, доводит себя до нервно-психического истощения? Почему он сам собой, без какого-либо сознательного волеизъявления с нашей стороны, прокручивает проблемную незавершённую ситуацию, а мы не можем «отделаться» от этих мыслей?

Для понимания этого нам нужно учесть три существенных момента.

⮞ Во-первых, незавершённая ситуация является, по сути, актуализированной потребностью: какое-то возникшее у нас желание столкнулось с невозможностью своей реализации, а потому просто не может исчезнуть. Вот мозг и пытается найти такую конфигурацию элементов проблемной ситуации, которая позволила бы соответствующей доминанте разрешиться – схлопнуться, или, как сказал бы Алексей Алексеевич Ухтомский, завершиться своим «эндогенным концом».

⮞ Во-вторых, это стремление мозга к завершению ситуации имеет свои «энергетические» причины: составляя всего 2 % от массы нашего тела, наш мозг потребляет 20 % энергии, так что с эволюционной точки зрения он просто обязан поскорее закрыть гештальт и вернуться к действию на автоматизмах, когда можно без напряжения сил следовать привычным установкам и стереотипам, пользоваться уже сформированными нейронными путями.

⮞ В-третьих, трудность завершения, свойственная нашему виду гештальтов, связана со знаковой (эйдетической) природой нашего существования: мы живём не в мире физических объектов, а в мире своих представлений, организованных языком. Однако удовлетворить потребность (желание, ожидание, стремление) в пространстве языка почти невозможно – ведь не существует «любви до гроба», невозможна «полная искренность», не существует «идеальных родителей» и т. д.

Вот почему, проваливаясь в состояние «блуждания», мы возвращаемся к более активной проработке своих незавершённых гештальтов. Они звучат в нас неструктурированным «шумом» умственной жвачки и внутренними «монологами», а это, в свою очередь, поддерживает их актуальность, вдыхает, так сказать, в них новый психологический ресурс. Но это не просто «шум» – это попытка завершить ситуацию, забыть её, освободиться от её напряжения.

⮞ Как только ситуация завершается, она тут же отправляется в архив воспоминаний, причём в существенно сжатом виде. Зачастую это может сопровождаться каким-то осознанием – внутренним инсайтом, когда всё вдруг «становится понятно», «встаёт на свои места».

⮞ В других случаях мучающая нас незавершённая ситуация провоцирует попытки «выяснить отношения» с участниками этой истории. Внутренняя потребность расставить точки над «и», прояснить позиции, выразить своё отношение к происходящему – всё это может приводить к множеству негативных последствий.

⮞ Наконец, иногда нам помогают обстоятельства, не относящиеся к данной ситуации: происходит какое-то значимое событие, которое или затмевает собой то, из-за чего мы переживаем, или просто что-то разводит нас с её участниками в разные стороны (А. А. Ухтомский называет этот феномен «экзогенным концом доминанты»).

Чтобы убедиться в последнем, вспомните, сколько на протяжении жизни у вас было значимых отношений – в детстве, в юношеские годы, во взрослом возрасте. Очевидно, что подавляющее большинство тех людей, с которыми вы тогда находились в отношениях дружбы, влюблённости, каких-то других эмоционально значимых переживаний, уже вами забыты.

Да, по каким-то, часто независящим от вас причинам жизнь вас развела, и вы, возможно, с трудом узнаете их, случайно встретив на улице. Возможно, вы бы очень удивились, осознав, насколько сильно вы когда-то на их счёт переживали и насколько безразличны они стали вам теперь. Но ничего удивительного, ведь они все – теперь завершённые для вас гештальты. Вы больше ничего не ждёте и не хотите от них. Эти отношения потеряли для вас всякую актуальность и были отправлены в архив.

Понятно, что клиент оказывается у нас на приёме не потому, что его «гештальты» отработаны и покоятся в архиве. Нет, причиной его обращения, как правило, является как раз актуальный, незавершённый гештальт, неразрешённый внутренний конфликт. Что-то в его жизни происходит не так, как ему бы того хотелось, какие-то его потребности фрустрированы и не могут реализоваться, какая-то ситуация заставляет его постоянно переосмыслять случившееся, или что-то, как ему кажется, должно произойти.

Именно это напряжение подсознания и заставляет человека искать психотерапевтическую помощь, что, впрочем, вовсе не значит, что он осознаёт, что именно побудило его искать её. Ведь одно дело – напряжение в подсознании, и другое – то, как человек себе свой дискомфорт объясняет, как он, используя рациональные аргументы, интерпретирует ситуацию, которая является действительной причиной его психологического страдания.

Ему может казаться, что проблема в чём-то другом, что она совершенно не связана с его состоянием тревоги, внутреннего напряжения или депрессией. Например, он может обратиться за помощью, потому что испытывает раздражение на ребёнка, хотя в «блуждании» он проваливается в переживание своей личной несостоятельности, как отца или матери, что, в свою очередь, связано с незавершёнными ситуациями в его родительской семье, конфликтом с супругом/супругой и т. п.

Психотерапевт, со своей стороны, создаёт ситуацию, при которой клиент неизбежно усиливает челночные движения своего внутреннего внимания с центральной исполнительной сети (сознательных представлений) к дефолт-системе мозга (подсознательным переживаниям) и обратно. Причём это движение внутреннего внимания становится всё более фокусированным и целенаправленным (в обычной жизни мы, как правило, пытаемся как раз «отвлечься» от неприятных мыслей и переживаний, «стараемся об этом не думать»).

Психотерапевт же последовательно расспрашивает клиента о его жизни и его актуальных переживаниях, о том, что он чувствует в тех или иных обстоятельствах, как ведут себя с ним другие люди, какие между ними складываются отношения, в чём проявляется напряжение – обида, разочарование, тревога, презрение и т. д. То есть мы буквально заставляем рассеиваться тот туман, который скрывает действительную суть, фактический остов переживаний нашего клиента.

В результате всё больше и больше фактов, переживаний, мыслей и чувств, связанных с проблемной (незавершённой) ситуацией, оказываются выведены на свет сознания. Параллельно с этим мы помогаем нашему клиенту увидеть эти факты в другом свете – мы дополняем их психотерапевтическими интерпретациями, объективизируем его представления, добавляем контекст, который клиент по каким-то причинам не учитывает.

В конечном счёте всё это позволяет дефолт-системе клиента как бы обратным ходом (от сознания, центральной исполнительной сети) – в рамках всё того же челночного движения – вернуться к пересборке элементов, составляющих его внутреннее, подсознательное понимание «проблемы». И искусство психотерапии состоит как раз в том, чтобы помочь клиенту завершить гештальт не на уровне сознания, а глубже – на уровне его переживаний, бессознательных образов, не осознанных до конца желаний и мотивов.

Не психолог находит ответ на вопрос, с которым клиент обращается за помощью – его «ответ» не будет иметь практического значения, да и вряд ли окажется верным. Нет, его задача в том, чтобы посредством деликатных вмешательств, поддержки и своего рода навигации создать условия, которые помогут сложиться той комбинации элементов ситуации на уровне подсознания клиента, которая позволит ему ощутить, что «тот самый» гештальт наконец закрылся.

Таким образом, «незавершенные гештальты» – это не просто метафора, а нейрофизиологически активные, «горячие» точки в ДСМ, часто связанные с неразрешёнными конфликтами в социальных взаимодействиях (с представителями нашей «внутренней стаи», по Данбару). Эти незавершённые ситуации постоянно потребляют психическую энергию, создают фоновое напряжение и искажают восприятие настоящего.

Психотерапия, помогая клиенту идентифицировать и переосмыслить соответствующие ситуации, способствует их «закрытию» на нейронном уровне, что высвобождает ресурсы мозга и снижает внутреннее напряжение. Впрочем, психолог вряд ли сможет оказать такого рода квалифицированную помощь клиенту, если в его концептуальной модели психотерапии отсутствует глубинное понимание природы тех сил, что поддерживают огонь в печи подсознания. В следующей части этого руководства нам предстоит обратиться к психическим механизмам