Чем дольше я была у него, тем больше он хотел именно разговоров — как будто ему не хватало нормального человеческого общения. Он был тираном для меня — но тираном интеллигентным и начитанным. Темами наших разговоров были:

1. Книги. У него была большая библиотека: Достоевский, Ницше, Кафка, Маркес, научная фантастика — Стругацкие, Лем, Майкл Крайтон. Любил обсуждать «Записки из подполья» и «Процесс». Говорил: «Видишь, Ань, все мы в клетках, просто у кого-то прутья железные, а у кого-то в голове». Я молчала или соглашалась — смотря по настроению. Но настоящие, самые любимые его книги были о цифровом мире будущего — мире, где свобода и контроль зависят от умения работать с информацией. Любил киберпанк, например, Уильяма Гибсона.

Кстати, находясь в плену, я прочитала довольно много новых для себя книг — ведь раньше у меня никогда не было столько свободного времени. После того как он перевёл меня наверх, пытаясь создать иллюзию «нормальности» в нашей фальшивой совместной жизни, книги стали для меня единственным окном в мир за пределами его контроля. Он приносил их сам, выбирая те, что, по его мнению, должны были сблизить нас через разговоры о свободе, правде и человеческой природе, не понимая, насколько жестоко они отражали мой плен. Я читала их тихо, лёжа на кровати в той комнате, которую он называл «нашей», с сердцем, колотящимся от боли и внезапных вспышек надежды, потому что каждая страница была как зеркало, показывающее мне ад, в котором я жила, и одновременно — как напоминание, что где-то существует свет за пределами цепей и унижения.

«Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына разорвал меня изнутри правдой о миллионах сломанных жизней — люди становились номерами, выживали случайностью и внутренней силой. Плакала ночами, сравнивая бескрайние зоны с моим крошечным подвалом — ГУЛАГом одного человека для одной жертвы, где голод, холод и унижение были не государственной системой, а его больной фантазией. Но книга дала силы: если миллионы выжили в огромном аду, то и я выживу в своём маленьком, сохраню человечность внутри, как те зэки. Глоток воздуха — вина не во мне, а в нем. Правда, высказанная однажды, разрушает любую империю лжи.

«1984» Оруэлла резала по живому — Большой Брат смотрел вечно, как его глаза в подвале, контролируя каждый вздох на короткой цепи. Министерство правды с ложью, двоемыслием, пытками в камере 101 — мой ад ежедневный: его «любовь» как партийная обязанность, секс по расписанию, мысли как преступление, выжигаемое током и унижением. Рыдала тихо, пряча лицо — видела в Уинстоне себя, сломанную, но с искрой бунта внутри. Книга стала оружием: даже в абсолютном контроле возможен внутренний бунт. Я не сломаюсь полностью.

«Мы» Замятина поразили сильнее всего — Единое Государство, люди-нумера в стеклянных домах под надзором, секс по талонам, фантазия как болезнь. Это был его идеал: я как D-503, запрограммированная на «счастье» в клетке, он как Благодетель. Стеклянные стены — моя клетка, талон — его «разрешение». Но I-330, бунтарка, стала моим отражением — той частью меня, что планировала побег. Книга дала силы понять: его «мы» никогда не станет моим. Индивидуальность — моя вечная победа.

«Обитаемый остров» Стругацких он принёс ближе к концу плена. «Почитай, про контроль и про то, как один человек меняет всё». Книга резала: планета под излучением башен — эйфория, слепая вера в власть. Мой подвал — такая планета: его «любовь» как башни, манипуляция, иллюзия счастья в унижении. Видела себя в выродках — сломанной, но борющейся внутри. Максим, свободный от излучения, разрушает башни — стал моим тайным планом: вырваться, пробить стену, выйти к свету. Книга дала силы не сдаться — если он смог против системы, то и я смогу из клетки его фантазии больной.

Эти книги, принесённые им самим в попытке «сблизить», стали моим тайным оружием — светом в темноте и напоминанием, что свобода возможна, даже если сбывается «не скоро». Они помогли мне выжить внутри, сохранить себя и в итоге бежать.

2. Коты. Самый безопасный и самый длинный разговор. Он знал, что я их люблю, и специально подкидывал тему. Рассказывал, как в детстве кормил дворовых, как одного рыжего звали Барсик и тот приходил к нему каждый день десять лет. Это были единственные моменты, когда я говорила почти по-настоящему.

3. Кино и сериалы. Смотрели вместе «Карточный домик», «Черное зеркало». Он обожал Фрэнка Андервуда и часто цитировал: «Выбор — это то, что отличает человека от животного». Потом смотрел на меня и спрашивал: «А ты какой выбор сделала бы, Ань?» Я отвечала: «Тот же, что и ты — выжить любой ценой». Доступа к интернету у меня, конечно, не было но был телевизор — большой, на стене, со множеством спутниковых каналов. Благодаря ему я всегда знала, какое сегодня число.

Однажды, в августе 2026, он включил комедию — старый русский фильм. Я смотрела. И вдруг — истерический смех. Не от шутки, а от отчаяния. Я смеялась громко, без остановки. Слёзы текли. Он испугался — спросил: «Что с тобой?» Я не могла остановиться. Это был не смех — это была истерика.

4. Музыка. У него был старый винил: Pink Floyd, Depeche Mode, «Кино», «Наутилус». Иногда включал «Группу крови» и тихо подпевал. Один раз спросил: «Если бы ты могла сейчас включить любую песню и улететь, какая была бы?» Я сказала: «"Звезда по имени Солнце"». Он кивнул и включил. Мы сидели молча до конца. Это был один из редких моментов, когда я почти не ненавидела его.

5. Его детство. Иногда он рассказывал о себе. Тихо, отрывисто, будто каждое слово давалось ему с трудом. Отец — военный инженер, подполковник в отставке. Жёсткий, авторитарный. Учил, что «мужик должен брать своё». Давил с детства: «Не сиди за компьютером, как девчонка, иди на улицу, драться учись». Мама была мягче, но боялась мужа и почти не заступалась. Он ненавидел всё, связанное с армией. Бунтовал тихо: сидел часами за старым компьютером. Учился сам — BASIC, Pascal, потом C++. В школе математика и информатика давались легко, выигрывал олимпиады. Учителя говорили: «У тебя талант». Одноклассники не любили — «не такой, как все», «шибко умный». Он отвечал холодным презрением. Компьютеры стали его убежищем. Мир, где он был хозяином — мир алгоритмов, кода, сетевых протоколов. Без людей. Без отца. Понятный и послушный мир. Но совсем одному было всё-таки трудно. Однажды он сказал тихо, почти шёпотом: «Я не злой, Ань. Просто устал быть один». Я молчала. Потому что знала: это не оправдание. Это объяснение. Но не оправдание.

6. Политика. Когда он хотел «нормальных разговоров», он часто заводил тему политики. Я помню то, что он говорил почти дословно, потому что это было редкими моментами, когда он звучал как нормальный человек, и я не могла не согласиться с ним. Позиция у него была чёткая: антивоенная, антипутинская, антиимперская. Он ненавидел власть, цензуру, войну, пропаганду. Это было искренне. Он говорил мне тихо. В спальне. Когда думал, что я «привыкаю».

О войне: «Эта война — преступление. Путин сошёл с ума. Империя в голове. Хотят "величие" — а получают гробы. Я не поеду никогда. Если призовут — уеду. Или сдамся. Лучше плен, чем убивать или быть убитым».

О Путине и власти: «Власть — клетка. Для всех. Они держат народ в страхе. Цензура, ложь, тюрьмы. Я ненавижу это. Но они делают ложь нормой». Ирония — он говорил это мне, сидевшей в его клетке.

О пропаганде: «Российское телевидение — яд. Люди верят, что "враги кругом", что "мы великие". А мы — в дерьме. По уши. Я не смотрю никогда. Только книги. Правда там». Здесь он как-то даже вспомнил анекдот о дедушке, который объясняет внуку, почему тот его часто видит с книгой и редко — с газетой: потому, что книги делают человека умным, а газеты — нервным.

О будущем России: «Россия могла бы быть свободной. Без него. Без империи. С нормальными людьми. Но они боятся. Все. Даже я боялся раньше».

Однажды он с удовольствием рассказал о том, как в декабре 2025 г. неизвестные хакеры взломали реестр военнообязанных и, видимо, надолго парализовали его работу. «Так им, козлам, и надо» — говорил он на редкость весело. Как оказалось, он был специалистом в области сетевой безопасности, и его особенно раздражали коллеги, которые работали в интересах цензуры или слежения за гражданами. Он считал, что они позорят и предают профессию и даже сравнивал их с автомобильными инженерами, которые проектировали газенвагены (Газенваген — автомобиль с фургоном, в который проведен выхлопной газ от двигателя для уничтожения запертых в фургоне людей, применялись в фашистской Германии и предположительно НКВД СССР — прим.). Те же, кто делал реестр военнообязанных были, по его словам, еще и идиотами, нарушавшими элементарные правила безопасности.

Он рассказывал мне новости, которые я пропустила в подвале. С особым восхищением он рассказал, как в феврале Илон Маск отключил российской армии связь через Starlink. «Маск молодец. Настоящий технарь. Защищает мир, не даёт использовать связь для войны». Я думала: «Маск мир защищает, он — герой. А ты — мой ад».

Он говорил все это и смотрел на меня. Ждал реакции. Я молчала. Или кивала. Внешне. Внутри я была согласна со всем сказанным, но думала: «Ты говоришь о свободе. А я — в клетке. Твоей».

7. Будущее. Самая опасная тема. Он строил планы: «Представь: мы уедем. Например, в Южную Америку. Я буду работать удаленно. Тепло, солнце, фрукты и Путина нет. Только мы. Навсегда. Купим маленький дом. Разведем котов. Ты родишь мне ребёнка. А в России заниматься журналистикой всерьез тебе все равно не дадут». Я молчала. Думала: «Ты хочешь клетку в другом месте». Я кивала и говорила: «Хорошо». А внутри считала дни до побега.

Эти разговоры были его способом сделать всё «нормальным». Он хотел не просто жертву — он хотел «отношения». А я использовала каждое слово, чтобы изучать его, искать слабые места и оставаться живой внутри.

Самое странное: иногда, на секунду, я почти забывала, кто он. Пока он не вставал и не напоминал своим взглядом или рукой на моём горле. Разговоры были. Но за каждым словом стояла клетка. И мы оба это знали.

Ирония наших разговоров была в том, что одной из их центральных тем была тема свободы. И он, безусловно, был за свободу во всех смыслах. Только я у него почему-то права на свободу не имела. Я думала: «Ты — мой личный Большой Брат. С книгой о свободе».

Котёнок Пирамидон жил с нами. Однажды он забился мне под мышку и заснул. Он сел рядом, гладил его и впервые за всё время сказал тихо: «Я ведь тоже когда-то был таким. Просто никто не взял домой». Я посмотрела на него и на секунду увидела не похитителя, а человека. И тут же вспомнила, что он сам забрал у меня дом. И всё встало на место. Он мне никогда не нравился. Ни как мужчина. Ни как человек. Он был моим тюремщиком. И оставался им до последнего дня. Даже когда говорил о котах и ставил «Звезду по имени Солнце».