В спальне происходило всё самое долгое и самое тихое.

Дверь спальни, как и входная, закрывалась на кодовый замок — щёлк, и тишина. Свет — только слабая лампа на его тумбочке, тёплый, жёлтый. Кровать большая, двуспальная, простыни всегда свежие (он сам стирал). Я спала голой, он — в трусах или тоже голый. Он ложился первым, раздевал меня (если я ещё была в футболке), клал руку мне на живот или между ног — как метку «моё». Иногда сразу брал — просто раздвигал ноги и входил, без прелюдии, медленно, глядя в глаза. Я смотрела в потолок и считала до 300.

Иногда долго «играл»: целовал шею, грудь, живот, заставлял ласкать его руками или ртом, входил пальцами, смотрел, как я стараюсь не реагировать. Часто ставил меня на четвереньки лицом к стене — так я не видела его лица. Держал за волосы или за горло сзади. Это было его любимое — чувствовать полный контроль. Иногда хотел «взаимности»: ложился на спину, усаживал меня сверху и ждал, пока я сама не начну двигаться. Если я делала медленно — сжимал бёдра до синяков. Если быстро — хвалил: «Хорошая девочка».

Были ночи, когда он связывал меня его же ремнём — руки к изголовью, ноги к углам кровати — и брал, меняя позы, пока я не начинала дрожать от усталости. Были ночи, когда он просто лежал рядом, гладил и шептал: «Скажи, что любишь меня». Я говорила ровным голосом, как робот. Он кончал от этих слов сильнее, чем от секса. Один раз, в июле, он тихо включил песню «Кино» — «Видели ночь». Он вошёл в меня под эту песню и кончил на припеве. А я впервые за всё время заплакала во время секса. Он вытер мне слёзы и сказал: «Вот видишь, ты всё-таки чувствуешь».

Он всегда просыпался первым. Целовал в висок, шептал «доброе утро» и шёл варить кофе. Я лежала ещё минут десять, глядя в потолок, и пыталась собрать себя заново из кусочков. Спальня была самым тихим местом в доме. И самым громким внутри моей головы.

Там не было криков. Только его дыхание и мои мысли о том, сколько ещё ночей я смогу это вынести, прежде чем либо убью его, либо себя.