Фабриция вынырнула, задыхаясь, и утонула бы, но течение быстро понесло ее к дальнему берегу. Она вытянула руку и ухватилась за нависающую ветку. Перед глазами плясали черные пятна. «Я должна держаться». Она почувствовала, что хватка ослабевает, но собрала силы, чтобы выбросить другую руку и вцепиться.

Она поняла, что это, должно быть, Филипп столкнул ее с обрыва. С первым же свободным вздохом она выкрикнула его имя. Она нигде его не видела. Она перебирала руками по ветке, подтянулась к берегу и легла там, откашливая воду изо рта и носа.

— Филипп!

Теперь она видела, что ее спасло: дерево упало у берега, наполовину погрузившись в воду. Возможно, оно рухнуло во время той же бури, что затопила пещеру.

— Сеньор! — Наконец она увидела его, цепляющегося за берег выше по течению. Хлипкая ветка, за которую он держался, не выдерживала его веса, и течение подхватило его и понесло вниз, к ней.

Фабриция поползла по стволу дерева на животе. Она обхватила одной рукой упавший ствол, вытянула другую руку и закричала его имя.

Он развернулся в воде, услышав ее, и выбросил руку. Она дотянулась до него, но он был слишком тяжел; она едва не упустила его. Каким-то образом ей удалось замедлить его настолько, что он смог ухватиться другой рукой. Он подтянулся по упавшему дереву, как и она, пока не выбрался из течения и не оказался в безопасности на мелководье.

Он упал лицом на берег, откашливая воду. В одной руке он все еще сжимал меч. «Как ему это удалось?» — подумала она.

Она опустилась на колени рядом с ним.

— Вы в порядке, сеньор?

— Почему ты не прыгнула?

— Я боюсь высоты.

Он начал смеяться, но смех перешел в новый приступ кашля. Наконец:

— А быть изнасилованной и зарезанной ты боишься меньше?

— Я не умею плавать.

— Я тоже.

— Почему вы не оставили свой меч? — спросила она.

— На случай, если придется разделаться с тобой, как я обещал капитану. Или ты забыла?

*

Он развел костер, чтобы согреться, так как был уже поздний вечер, и ущелье погрузилось в тень. Хвороста было вдоволь, ведь лето выдалось очень жарким.

— Разве крозатс не увидят дым и не узнают, где мы? — спросила она.

— Они и так знают, где мы, но достать нас смогут, только если прыгнут со скалы в реку, как мы.

Он подошел к воде, промыл льняные повязки, обмотанные вокруг ее рук и ног, и высушил их перед огнем. Он осмотрел ее раны. Они были маленькими и круглыми, но очень глубокими; он представил, что они проходят сквозь плоть. Те, что на ногах, выглядели еще хуже. Кожа вокруг них была бледной и сморщенной от воды. Как можно было сотворить с собой такое?

— Что случилось с вашей лошадью? — спросила она.

— Она сломала ногу. Должно быть, наступила в кроличью нору.

— Вы ее убили?

— Я сделал то, что должен был.

— Но вы, казалось, так любили эту лошадь.

— Я любил ее. Не думай, что я настолько ожесточился на войнах, что могу сделать то, что сделал, и спать спокойно. Но я не мог видеть ее боль, и ничем не мог ей помочь. Я попросил у нее прощения, а затем даровал ей милость. Это было чисто и быстро. Даже если Бог не знает значения слова «милость», мне хочется думать, что я знаю.

— Вам не страшно говорить такое? Вы не боитесь Бога?

Повязки высохли. Он начал перевязывать ей ноги.

— Возможно, еретики правы, и Бог этого мира — Дьявол, а истинного Бога я не знаю. Видишь, в этом для меня есть смысл. Это ересь, которую я могу понять.

— А как насчет этого, — сказала она, подняв руки. — Как это согласуется с тем, что говорят еретики?

Он покачал головой.

— Как ты говоришь, мы не можем знать всего. Некоторым вещам суждено оставаться тайной.

*

У них не было одеял. Он принес из леса столько дров, сколько смог, и они прижались друг к другу, согреваясь теплом своих тел.

«Я никогда такого не представляла, — подумала она. — Когда ты рождаешься в доме каменщика в Тулузе, стены города — это весь твой мир, и я думала, что моя жизнь будет такой же, как у моей матери, а у нее — как у ее матери до нее. И это не казалось такой уж плохой жизнью: хороший и сильный муж, который ее не бьет, добротный дом, окорока, висящие над очагом, добрые соседи и обещание теплого уголка в раю в конце пути».

Она и представить не могла, что однажды будет спать под открытым небом с французским дворянином, гонимая, как зверь, и проклятая даром, который отделял ее от всех остальных.

— Вы сказали, что видели моих мать и отца, что они направляются в Монтайе.

— В этих горах это единственное убежище от крозатс.

— Так вы думаете, они будут там, когда мы придем?

— Если переживут путешествие. Надеюсь, оно будет менее богатым на события, чем наше.

— Что они вам сказали обо мне? Как думаете, они считают меня ведьмой или безумной, как все остальные?

— Они сказали, что молятся за вас каждый день, и выглядели такими же встревоженными, как любые мать и отец. Если бы они знали, что вы сегодня ночью не в безопасности в монастыре, они бы умерли от беспокойства. Почему вы ушли?

— Потому что монахини тоже считали меня ведьмой. Они думали, что я сама нанесла себе эти раны, то ли потому, что я безумна, то ли потому, что мне нравится всеобщее внимание. Можете себе представить, что кто-то настолько жаждет людских взглядов, что каждый день втыкает себе в руки и ноги нож? Но люди так думают. Вы ведь тоже иногда так думаете, не так ли?

Он не ответил.

— Вы все еще будете хотеть меня, когда мы доберемся до Монтайе, сеньор? Я всего лишь дочь каменщика. Вы — господин. Это лишь на время? Я смогу вынести это, если вы скажете мне правду. Но у девушки вроде меня иногда могут появиться мысли не по чину.

— Вы забываете, я больше не сеньор, я безземельный, без гроша и отлучен от церкви. У меня нет будущего. На время ли это? Вся моя жизнь теперь — лишь на время.

Завыл волк, заставив ее вздрогнуть. Затем еще один.

Она вцепилась в руку Филиппа.

— Они звучат очень близко.

— Все в порядке, — сказал он. — Они не подойдут к огню. — Но он сел и вытащил меч из ножен.

Половинка луны плыла на фоне высоких белых облаков, бросая быстрые тени. Река скользила и дрожала, и свет струился, как ртуть. Он подбросил еще поленьев в огонь. Что-то шевельнулось в кустах.

— Что это было?

Он взял из огня головню и поднял ее высоко над головой. Где-то там сверкнула оранжевая пара глаз; четыре, а может, и больше.

— Пока мы у огня, они не рискнут подойти ближе, — сказал он.

— У нас хватит дров, чтобы его поддерживать?

— Не знаю. — Она услышала звон колокола к утрене в часовне Монтайе; значит, впереди еще пол-ночи.

Филипп стоял на страже, подбрасывая дрова в огонь, время от времени делая несколько шагов вперед и размахивая головней, чтобы звери отступили глубже во тьму. Она слышала их разочарованный вой, как они расхаживают взад-вперед по краю леса.

— Они голодны, — сказал он.

Луна скрылась за скалами. И тут, без предупреждения, она услышала шорох, когда один из них рискнул. Филипп рубанул по нему мечом, а затем, крутанувшись, рубанул снова. Искры от головни, которую он держал в другой руке, посыпались на траву.

Она услышала визг, когда один из зверей отлетел в сторону, а другой вскарабкался обратно по склону в лес. Он взревел и бросился на них, размахивая факелом по широкой дуге. Они зарычали и отступили, сверкая глазами.

Филипп подбросил еще дров в огонь.

— Все в порядке, — сказал он. — Теперь они не вернутся.

Фабриция вздрогнула и придвинулась ближе к пламени.

— Вы выстоите эту ночь? — спросила она.

— Мне не впервой. Кроме того, я совершил достаточно поступков, которые не дают мне спать и в самые безмятежные ночи.

— Каких поступков?

— Я убил свою лошадь. Я подвел свою жену и своего сына.

— Если называть свое горе провалом, его легче переносить?

— Почему вы так говорите?

— Вы вините себя во многом, что не в силах изменить. Может, вам стоит оплакать своего мальчика, а не бросать оскорбления Невидимому — или самому себе.

Он долго не отвечал. Но наконец пробормотал:

— Возможно, вы правы.

*

Волчья стая не отступила слишком далеко. Они оставались, пока солнце не показалось из-за скал, а затем исчезли в лесу, оставив своего мертвого товарища.

Когда солнце взошло, Филипп в изнеможении опустился на корточки, опираясь на меч, его голова покоилась на эфесе. Она положила руку ему на плечо. Как и катары, она верила, что убивать кого бы то ни было — грех. Но так легче было думать, стоя на коленях в церкви. В темноте, в окружении голодных волков, веру сохранить было труднее.