— Фабриция Беренжер, — сказал он.

Она ухаживала за другим больным, когда услышала, как он произнес ее имя. Она обернулась и увидела, что он смотрит на нее. У него были огромные карие глаза и такой прямой взгляд, что это смутило ее.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Это вы, не так ли?

Она кивнула.

— Вы — причина… по которой я пришел в Страну Ок.

— Я не понимаю вас, сеньор.

— Одна мудрая женщина сказала мне, что вы… великая целительница. Мой сын был болен. Я думал, вы сможете его спасти. Но он… но он теперь мертв. Похоже, вместо него вы спасли меня.

— Вас спас Бог. Я лишь молилась за вас.

— Тогда Бог… поражает меня. Зачем Ему было меня спасать?

— Не нам знать помыслы Господни. — Она приложила руку к его лбу. — Жар спал. Дыхание стало ровнее. — Она приподняла его голову и дала ему глоток воды.

— Где я? — спросил он.

— Это место называется Симуссен.

— Что это? Замок?

— Пещера. Пещера — и собор.

— Как… я сюда попал?

— Вас нашли солдаты виконта. Они сказали, вы в одиночку напали на все Воинство.

— Это еще один сон? — Он огляделся. В пещере были сотни людей — сидели на земле, лежали, ели, разговаривали. И все же во всем был порядок. Крики и смех детей эхом отдавались под сводчатым потолком.

Как и сказала Фабриция, пещера и собор.

— Я выбрал день своей смерти. Почему… я здесь?

— Никто не выбирает день своей смерти. Его выбирают за нас.

— А рыцарь с рыжей бородой тоже спасся?

— Вы можете спросить об этом у людей Тренкавеля, когда они вернутся. Я никогда не спрашиваю, как вы, мужчины, пытаетесь друг друга убить. Мне это неинтересно.

— Кто все эти люди?

— Некоторые из Безье, некоторые из Сен-Ибара. Они пришли, чтобы попытаться укрыться от солдат.

Он схватил ее за запястье.

— Это правда, что… вы можете исцелять? Это… вы меня исцелили?

— Я давала вам травы и свои молитвы. Иногда люди поправляются, а иногда нет. Это не от меня зависит.

— Насколько я ранен?

— Когда вас принесли сюда, мы думали, вы умираете.

— Но теперь я… жив.

— На все воля Божья. — Она попыталась высвободиться, но он держал. — Вы очень красивы, — сказал он. — Я ожидал… каргу с куриными косточками в волосах, пахнущую окопником и первоцветом.

— Я сегодня утром мылась. Вымыла все куриные косточки. Они начали чесаться.

Он улыбнулся.

— У меня есть кое-что важное… что нужно вам сказать. — Он отпустил ее, измученный этим небольшим усилием, и его рука упала.

— Говорите.

— Я нашел… ваших мать и отца.

У Фабриции перехватило дыхание.

— Где? Они живы и здоровы?

— Они живы. Благодаря доблести… людей, с которыми я ехал. На них напали крестоносцы, но они выжили. Они на пути к месту… которое они назвали Монтайе.

— Вы с ними говорили?

— Конечно. Они сказали мне, что вы в монастыре под названием Монмерси. Мы как раз… направлялись туда, когда попали в засаду.

— Это правда. Я покинула монастырь неделю назад. Собиралась вернуться в деревню, но потом узнала, что там крозатс, и пришла сюда. Я думала, мои бедные родители мертвы.

— Могу вас заверить, они очень даже… живы. Они хотели, чтобы я вам это передал.

— Спасибо вам за эту весть. Вы не представляете, что это для меня значит.

— Мне было приятно принести ее… вам. Кстати, меня зовут Филипп, барон де Верси.

— Я знаю, кто вы, — сказала она и отошла, чтобы заняться другими.

Он смотрел, как она ухаживает за больными и ранеными. Их было, должно быть, два или три десятка, лежавших на песке у входа.

Фабриция Беренжер была длинноногой, зеленоглазой и с огненными волосами; на голове у нее был платок, а одета она была в простую коричневую тунику. На руках — рукавицы, хотя стояло разгар лета, и она заметно хромала. Но это не умаляло ее красоты; это делало ее лишь еще более пленительной. В каждом ее малейшем движении была безмятежность, которую он видел лишь у одной женщины — своей жены.

— Только посмотрите! Некоторых, похоже, невозможно убить!

Филипп поднял глаза; это был свежий лицом рыцарь с одним зеленым и одним голубым глазом.

— Вы должны были умереть, друг мой. — Он присел на корточки и протянул руку. — Меня зовут Раймон Перелла, я сенешаль виконта Тренкавеля.

— Это вы… привезли меня сюда? — спросил Филипп. — Я вам обязан… благодарностью.

— Не мне, а той целительнице. Я думал, вы уже покойник. Как только человек начинает кашлять таким количеством крови, через час он уже холоден и недвижим. К счастью для вас, она была здесь. — Раймон приподнял тунику Филиппа. — Посмотрите-ка! Если бы не хауберк, он бы вас пополам разрубил.

Филипп осторожно провел пальцем по ребрам. Вся правая сторона была в синяках, лиловых и желтых.

— Вы либо самый храбрый человек, которого я когда-либо встречал, либо самый безумный. Вы думали, что одолеете их всех? Впрочем, я благодарен за то, что вы отвлекли их внимание. Сомневаюсь, что наша засада была бы столь успешной без вас.

— Что стало с рыцарем… с рыжей… бородой?

— Я не видел такого, по крайней мере, среди мертвых, которых мы там оставили. Значит, это было личное дело?

Филипп кивнул.

— Да, было.

— Значит, вы òme de paratge. Человек чести. И к тому же северянин! Не думал, что эти два понятия совместимы. Почему вы не с крозатс?

— Этот крестовый поход — война… Папы, а не Бога. Я пришел сюда по своим делам. У вас есть мой… конь? Лейла. Большая арабская кобыла.

— Конечно, у нас ваш конь, мы тоже люди чести, а не конокрады. Есть еще одна пещера, ниже по склону, где мы держим животных. Она там, в безопасности, накормлена и напоена. Когда поправитесь, можете забрать ее и ехать обратно в Бургундию, если хотите.

— А что насчет… Воинства?

— Крозатс осадили Каркассон. Те из нас, кто остался, будут сражаться с ними здесь, в Монтань-Нуар. Когда придет зима, им все надоест, и они отправятся домой. А тогда мы вернемся в Каркассон и Безье и вышвырнем оттуда остальных ублюдков. — Он хлопнул Филиппа по плечу, заставив того поморщиться. — Удачи, друг мой. До самой смерти не забуду, как один человек вышел против двух десятков. Хотел бы я, чтобы вы сражались за нас! Dieu vos benesiga! — Он вышел из пещеры.

Филипп огляделся. Запястье все еще было жестким и опухшим, лодыжка тоже. Но ему надоело лежать здесь, как калеке. Он с трудом сел, а затем медленно поднялся на ноги. Осмотрелся. Пещера и собор, так она это назвала? Меткое описание, ибо потолки были высокими и сводчатыми, и каждый тихий звук отдавался эхом, словно в церкви. Но вместо мрамора или каменных плит пол этого собора был из мягкого белого песка. Она была больше любой церкви, в которой он когда-либо бывал. Он даже не видел ее конца, мерцание факелов и костров, казалось, уходило на сотни шагов во тьму. Смолистые известняковые потолки поддерживались тяжелыми деревянными балками, глубоко вбитыми в скальные стены, местами на высоту в полдюжины человек или больше. Эта пещера, должно быть, существует очень давно.

— Вам следует отдыхать, — послышался голос.

— Фабриция, — сказал он.

Она заставила его снова сесть. В руках у нее была глиняная миска.

— Вот, выпейте, — сказала она. Это был отвар из ячменя и овощей, первая еда, которую он ел за несколько дней. Хватило одного глотка, чтобы понять, как он голоден. Он поднес миску к губам и не думал ни о чем другом, пока не выпил последнюю каплю.

— Спасибо, — сказал он, закончив, и вернул ей миску. Ему вдруг стало неловко, что она видела его животный голод.

— Давно вы не ели?

— Давно. Нет, подождите. Кажется, два дня назад у меня на завтрак был кузнечик.

Двое мужчин в черных рясах, войдя, склонили головы. Они были похожи на изголодавшихся ворон: высокие скулы, бледные и костлявые.

— Кто они?

— Это Добрые люди.

— Еретики?

— Да, еретики. Те самые, которых так боится Папа в Риме.

— Не очень-то… впечатляют.

— Ну, они всего лишь люди. А чего вы ожидали?

— А вы… вы еретичка, Фабриция Беренжер?

— Нет, я добрая католичка. Но я всю жизнь прожила бок о бок с Совершенными и их последователями и скажу вам вот что: они лучше любого священника, которого я когда-либо встречала, и уж точно попадут в рай на тысячу лет раньше любого епископа.

— Я ожидал чего-то… более грозного.

У них были темные глаза, длинные черные волосы, пояса из витой веревки. Он слышал, что все они содомиты и дьяволопоклонники, и выглядели они, конечно, соответственно.

Они опустились на колени, чтобы помолиться над кем-то на другой стороне пещеры. Он увидел, что к их черным рясам прикреплены свитки пергамента. Евангелие от Иоанна, как ему говорили. В Бургундии за хранение Евангелия можно было угодить на костер. Он задумался, что же такого в Божьей книге, чего священники не хотят, чтобы он знал.

— Сеньор, вы действительно проделали весь этот путь, чтобы найти меня?

— Да.

— И вместо этого каким-то образом ввязались в драку с пятьюдесятью крозатс.

— К тому времени я узнал, что мой сын мертв.

Ее лицо изменилось, словно в глазах погасла свеча.

— Мне очень жаль. Так что же — убийство утоляет ваше горе?

— Человек, с которым я сражался, выколол глаза моему оруженосцу и, можно сказать, убил его. Это был вопрос чести.

— Я никогда не видела чести в убийстве, только ужас и горе. Но вы рыцарь, сеньор, а я всего лишь дочь строителя церквей, так что вам, я уверена, виднее.

Он ухватился за подол ее платья.

— Если бы я добрался сюда вовремя, вы бы смогли спасти моего сына?

Она покачала головой.

— Я всего лишь обычная женщина. Я никого не могу спасти.

— Тогда почему люди думают, что вы можете?

— Я не знаю, сеньор. Может быть, потому что они этого хотят. — Она вскочила.

— Куда вы? Я вас чем-то обидел? Я не хотел.

— Вы воин, сеньор, человек насилия. Не вы меня оскорбляете, а ваше призвание. Скажите, что вы будете делать теперь, когда Бог снова исцелил вас, хотя вы должны были умереть от ран?

— Я найду этого дьявола с рыжей бородой и сведу с ним счеты.

— А потом?

— Нет никакого «а потом». Он рыцарь, и за его спиной четыре десятка воинов. Даже если я преуспею в своей мести — а я преуспею, — его люди убьют меня.

— И когда вы оба будете мертвы, вашему другу вернут глаза, и он выйдет из могилы? Нет? Тогда в чем смысл?

— Долг рыцаря — браться за оружие, чтобы защищать свою семью, свою собственность и своего короля. И превыше всего — свою честь.

— И своего Бога?

— Иногда и Его.

— Как крозатс сражались за честь Бога в Безье и в Сен-Ибаре? Как может быть мир, пока все сражаются за Бога? По моему опыту, сеньор, люди используют Бога как предлог, чтобы делать то, что им вздумается. Хотя я и католичка, я верю, как и эти Добрые люди, что убивать при любых обстоятельствах — грех.

— И все же вы исцелили меня.

— Как я уже говорила, я вас не исцеляла. Я лишь молилась за вас. Я рада, что вам лучше.

— Но если вы меня так презираете, почему вы за меня молились?

Она сделала нечто поразительное: присела на корточки и провела кончиками пальцев по его лицу, словно искала какой-то маленький, написанный на нем секрет. Ее зеленые глаза впились в его.

— Чего вы хотите, Филипп?

— Чего я хочу? Я хочу знать, что все это значит. Я ищу что-то, что объяснит мне, что случилось со мной и с моей жизнью. Я был готов умереть, даже жаждал этого. Бог забрал мою жену, моего сына и моего лучшего друга. И все же Он сохранил мне жизнь, и я не понимаю Его замысла. Ничто из этого не имеет для меня смысла. Есть ли в этом причина или просто случайная удача? Есть ли Бог в Своих черных небесах, смеющийся над нами, или в моей жизни действительно есть какой-то смысл? Вот чего я хочу — я хочу знать ответ на этот вопрос, прежде чем умру.

Она взяла его за руку.

— Пойдемте со мной, — сказала она.