Маргарита жила в полулье от Пуасси, в диком месте, где не росло деревьев, а камыш оспаривал болотистую землю с папоротниками и молодыми ивами. Лес, через который они проезжали, был сырым, с непроходимыми зарослями орляка и старыми деревьями с искривленными ветвями. Его люди были угрюмы и молчаливы. Филипп чувствовал на себе чьи-то взгляды — может, зверей, а может, духов. Все знали, что в таких лесах в лиственных беседках спят феи, а в сумрачных сумерках шныряют странные гномы. Любой, кто умрет здесь без святых таинств, будет обречен на вечные скитания в виде блуждающего огонька.

Струйка белого дыма поднималась сквозь деревья и привела их к ее хижине. Старуха была в своем саду, собирала травы. У нее были дикие седые волосы до пояса и леденящий кошачий взгляд. Она наблюдала за их приближением, уперев одну руку в бок, а другой заслоняя глаза от солнца.

— Ты Маргарита, мудрая женщина? — спросил Филипп.

— Я. А ты Филипп де Верси. Что такой знатный сеньор, как ты, делает здесь, в лесу?

— Разве ты не знаешь? — спросил он, проверяя ее.

Она наклонилась и отломила веточку от куста розмарина.

— Я слышала, твой мальчик болен. Полагаю, ему уже пускали кровь, очищали и молились над ним, и теперь ты пришел ко мне в последней надежде. — Она улыбнулась его замешательству. — Я не умею читать мысли, мой сеньор. Я просто не так безумна, как выгляжу.

Филипп передал поводья своей лошади оруженосцу и соскользнул с седла. К хижине вела дощатая дорожка, которая при каждом шаге уходила в грязь.

— Говорят, ты лечишь всякие болезни своими зельями и мазями.

— Я в равной степени знаменита и теми, кого не вылечиваю. Лучше войди.

Филипп последовал за ней, ударившись головой о низкую дверь. Внутри было очень темно. Быстрым взглядом он различил травы и пыльные веточки сушеных цветов, свисавшие с потолка, другие сушились над огнем в очаге. Ржавый котел криво стоял на куче пепла и обугленных дров.

Маргарита отдернула потрепанную занавеску в задней части дома; за ней был стол с двумя стульями и несколько узких полок, заставленных банками. Он узнал несколько окаменевших веточек блошницы и еще одну — листьев ежевики. Большинство других он не знал. Посреди стола стояла ступка с пестиком.

— Садись, — сказала она ему.

«Что ж, это ново, — подумал он. — Нечасто мне так приказывали. Даже моя жена». Но он сел безропотно.

— Сейчас я велю слугам принести пряного вина, — сказала она.

— Достаточно будет инжира и шербета.

Она теребила в пальцах веточку розмарина, разломила ее, поднесла к носу и вдохнула аромат.

— Бог создает прекрасные вещи, — сказала она. Ее руки были коричневыми и узловатыми от старости, с кривыми суставами и вздутыми венами. Но глаза у нее были как у молодой женщины — ясные, быстрые и умные. — Но потом Он их разрушает. Это тайна, и иногда очень болезненная. Расскажи мне о своем сыне.

— Это началось сразу после праздника Богоявления. Он стал медленно вставать по утрам, казался вялым, а потом не мог удержать в себе пищу. Мы позвали лекаря; он ставил пиявки и все такое. Но к Пасхе он уже почти не вставал с постели, и все, что он может сейчас принимать, — это вода и немного бульона. Он — кожа да кости, не более.

— Он страдает?

— Лекарь прописал белладонну. Какое-то время это помогало, но теперь он стонет и ворочается день и ночь. Я почти не отхожу от него; боюсь заснуть, думая, что когда проснусь, его уже не будет. Как вы и сказали, мы молились и молились, привозили лекарей издалека, даже из Байё, продали большую часть приданого моей жены, чтобы заплатить им. Все без толку.

— Лихорадка есть?

Филипп покачал головой.

— Кровью ходит?

— Если бы он не стонал и изредка не звал свою мать, которая вот уже четыре года как в могиле, он бы уже не делал ничего, что делает живое существо.

Маргарита протянула руку через стол и взяла его ладони в свои. Он был удивлен ее силе и исходящему от нее жару. Он также был удивлен, что она осмелилась возложить руки на своего сеньора без его позволения.

Она взяла кусок мешковины и несколько банок с полки; налила немного из одной, побольше из другой. Другие травы она растолкла в ступке, прежде чем добавить их к небольшой горстке листьев и порошка на ткани. Она долго раздумывала над каждой бутылочкой, прежде чем наконец осталась довольна. Затем взяла иголку с ниткой, связала все в узелок и протянула ему.

— Что это? — спросил он. Пахло отвратительно.

— Ястребинка, щавель, календула, портулак. Также немного чемерицы, нарда и паслена. Дягиль для очищения крови. Много всего. Ты должен сделать из этого настой и давать ему пить, сколько сможет выдержать.

— Это его вылечит?

— Возможно.

— Я не позволю ему умереть.

— Даже князь не может спорить со Смертью.

Он взял у нее мешочек и протянул несколько серебряных монет. Она вернула их.

— Я не шарлатанка и не священник, слава Богу. Заплатишь мне, когда он поправится.

— Это только за твое время. Вылечи его, и будет в десять раз больше.

Когда он уходил, она окликнула его.

— Я не всегда была каргой, — сказала она. — У меня когда-то были и сын, и муж. Они оба умерли. И я не смогла им помочь, хотя другим я даю свои травы, и они встают с постели, как Лазарь. Я не ведьма, сеньор. Я не могу сотворить для тебя чудо. Хотела бы, но не могу.

— Мой сын не умрет, — сказал он.

Она смотрела, как он уезжает. «Хороший человек», — говорили.

Но слишком гордый.