Пейре де Фаргон был сутулым гигантом, всего на год или два старше Фабриции. Он напоминал ей одну из тех скульптур, что ее отец высекал для капителей в церкви — нарочито огромных, для большего впечатления. Каштановые волосы падали на темно-карие глаза, один из которых был шире и темнее другого. Этим глазом он видел хуже, отчего его мастерство в обращении с молотком и зубилом казалось еще более поразительным.

Он стоял над ней, и лицо его было искажено тревогой. За его плечом стоял Ансельм.

— Пейре? Что ты здесь делаешь? — спросила она.

Он казался потрясенным. Отец сильно толкнул его плечом.

— Твой отец рассказал мне, что случилось, — сказал он. — Я за тебя беспокоился.

— Ничего страшного. Я в порядке.

Она попыталась встать с кровати, но не смогла. Ноги казались слишком слабыми, чтобы ее удержать. Мать оттолкнула мужчин и снова уложила ее.

— Я говорила этим двум болванам не беспокоить тебя.

Фабриция вспомнила, что случилось прошлым вечером: как она переходила площадь, а потом очнулась здесь, в своей постели, вся промокшая, и над ней стояли мать и отец. Значит, не сон.

Элионора выпроводила мужчин за дверь, отчитывая их за то, что они мешают дочери отдыхать. Она принесла ей ломоть хлеба и бульон с плиты на завтрак.

— Сегодня ты должна отдыхать, — сказала она.

Фабриция обнаружила, что проголодалась как волк, и впилась в хлеб зубами. Мать сидела и смотрела на нее так, словно не могла поверить, что Фабриция и вправду здесь.

— Что здесь делал Пейре? — спросила Фабриция, выпив бульон.

— Ты же знаешь, ты ему нравишься, — сказала Элионора. — Твой отец хочет устроить ваш брак.

Фабриция выдавила слабую улыбку. В тот миг замужество с Пейре казалось ей таким же реальным, как и дама в синем. Единственное, что оставалось — это забыть о них обоих и притвориться, что они ей привиделись.

— Завтра на площади ярмарка, в день святого Иуды. Если окрепнешь, Пейре тебя сводит.

— Я бы сходила, — ответила она. Она, конечно, имела в виду, что хотела бы пойти на ярмарку; что она думала о Пейре — это был совсем другой вопрос.