Тулуза

Фабриция застонала и перекатилась на бок. Она сунула руку между ног и уставилась на слизистое, водянистое кровавое месиво. Наверное, так чувствует себя юноша, сбитый с ног в драке, ограбленный и избитый товарищем, которым он еще несколько минут назад так восхищался.

А она-то считала его таким печальным и нежным.

Надо вставать с пола; мать скоро вернется с рынка. Рассказать ей? Но тогда мать расскажет отцу, а тот примет меры. Ее семья будет погублена.

«Если я уйду в монастырь, моя невинность больше не будет волновать ни одного будущего мужа, так что вреда нет, — подумала она. — Если только он не сделал мне ребенка. Но за городскими стенами живет старуха, которая, говорят, может дать девушке зелье из трав, что вымоет дитя, прежде чем оно успеет вырасти».

«Все это решила, а юбки еще не опустила».

Она с трудом поднялась на ноги, стряхнула с одежды тростник, пригладила волосы. Синяков нет, следов тоже.

«Я чувствую себя так, будто меня разорвали, и мне хочется проплакать весь день, но я не буду, и да, кроме этого, вреда нет».

Значит, молчание, и старуха у стены.

*

Город смотрел на него враждебно. Он был заодно с последним карманником; самый нищий попрошайка поднимал на него взгляд из грязных переулков и знал его грех до самой сути.

Он уклонился от прокаженного, который прошел мимо по улице, тряся трещоткой, чтобы предупредить о своем приближении. «Но кто кого осквернит?» — подумал он. Он пошел по улице мясников, где кровь со скотобоен текла по морю грязи и мусора. Над этим пиршеством роились мухи. «Там лежит моя душа».

Он бесцельно бродил несколько часов, прежде чем вернуться в приорат, где сразу же пошел в свою келью и погрузился в молитвы. Он знал, что теперь должен исповедаться в содеянном настоятелю.

Если бы только можно было вернуть то утро, отменить то, что было сделано безвозвратно. Ему хотелось плакать, но он не мог. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он снова видел свой отвратительный грех.

Но он исповедался настоятелю, и через день случилось странное. Он снова захотел ее.

Его желание началось с извращенного шепота в голове, поначалу едва слышного среди криков самоненависти. Но не прошло и двух дней, как она уже начала его преследовать, даже когда он пытался ее изгнать. Униженно моля о прощении, часть его желала согрешить снова.

Он не выходил из кельи, притворяясь больным. Обеспокоенный приор послал к нему брата-лекаря, который прописал зелье из трав и, конечно же, кровопускание. Симон принял его лекарства безропотно и с немалой долей презрения. Он знал, что должен принять меры против своих назойливых желаний, если хочет спасти душу, и когда способ и средства наконец представились ему, он был так подавлен духом и разумом, что в нем не было сил сопротивляться этому ужасному лекарству.