Ночью налетела метель и набросила на долину белое покрывало. Но рассвет выдался холодным и синим, и от яркого солнца блеск снега резал глаза.

Они были на высоких перевалах, и путь был коварным. Филипп вел обеих лошадей за недоуздки. Фабриция, все еще слабая после заточения, вынуждена была цепляться за холку своей лошади, чтобы не потерять сознание. Тело ее онемело от холода, даже под медвежьим плащом, который дал ей Симон.

Снег скрыл тропу, ведущую вверх по горе. Здесь, наверху, мир был безмолвен, лишь изредка раздавался резкий треск ветки, где-то в лесу не выдержавшей под тяжестью снега.

— Монастырь Монмерси как раз за хребтом, — сказала она.

Словно по сигналу, по снегу пробежала лиса со своей добычей — курицей, безвольно висевшей в ее пасти.

— Кур здесь красть больше негде, — сказал он. Кровь птицы окрасила снег — бордовое на девственной белизне.

— Я и не думала снова вас увидеть, сеньор.

— Было бы так легко вернуться. Я был искушаем. Но не смог.

— Что случилось в Тулузе?

— Я убедил епископа, что я его человек. После того как он принял мое покаяние, он дал мне сотню воинов для Симона де Монфора. Мы расстались в самых добрых чувствах, хотя после этого он, возможно, будет отзываться обо мне не так лестно.

— Твоя епитимья?

— На коленях, с голой спиной, с веревкой кающегося на шее, а затем сотня ударов розгой, довольно кротко нанесенных, как мне показалось. После чего меня вновь приняли в любящие объятия Церкви.

— Ты позволил ему себя избить?

— Оно того стоило. Боль была не слишком сильной. — Что ж, небольшое преувеличение: этот папистский ублюдок бил меня как собаку. Чего только не пришлось вытерпеть, пресмыкаясь перед этим святошей!

Он остановился, глядя через долину. Вдали виднелись дальние стражи Пиренеев, врата в Каталонию и в безопасность. Его конь дрожал, переступая копытом. Из ноздрей поднимался пар. Ему нужно было когда-нибудь рассказать ей об отце. Она должна была знать. Он гадал, как найдет слова, чтобы это сказать.

— Фабриция, — начал он, и больше говорить не пришлось. Его лицо сказало ей все.

Она приложила пальцы к его губам.

— Пожалуйста. Не говори.

Но он должен был ей рассказать, чем пожертвовал ради нее Ансельм.

— Он вернулся за тобой. Отец Ортис заставил его…

Он не закончил. Слева, в лесу, он услышал звук — звяканье конской уздечки. Он прищурился от слепящего блеска снега и увидел отряд всадников, наблюдавших за ними, неподвижных, у кромки деревьев. Чего он не увидел, так это лучника, чья стрела угодила ему прямо в грудь и сбросила его с края утеса в ущелье.