— Ника, у меня к вам просьба. — Валя стояла передо мной в помятом черном пальтеце, светлые волосы забраны под черную косынку, зато нос и глаза стали чуть менее красными. Припудрилась? Выспалась? Отскорбела? — Вы не могли бы повести машину? У меня руки дрожат.

И она, как ребенок, доверчиво вытянула вперед тонкие пальцы с обкусанными до мяса ногтями — те и правда чуть дрожали.

— Без проблем. — Я улыбнулась ей как можно теплее. — Давайте ключи.

— Спасибо вам, Ника. — Она протянула мне ключи. — Знаете, вы единственная меня здесь не ненавидели.

Я замерла. Вообще-то, могла сказать я, ты ошибаешься. Но вместо этого спросила:

— А как же Алекс?

Валя кивнула.

— Она тоже. Раньше. А Анна до сих пор…

— Ясно. — Я взяла у нее ключи. Рука была лихорадочно-горячей.

Вот так я и оказалась в машине с ними тремя — Валей и ее родителями.

— Михаил Гаврилович, — представился отец, то и дело оглаживая сгоревшую на щедром алтайском солнце лысину.

Я вспомнила, как Двинский шутливо называл тестя — моложе его, кстати, лет на десять, плантатором. На самом деле Гаврилыч был фермером, выращивал пшеницу, а его супруга — Галина Сергеевна, женщина с плохо прокрашенной седой головой и тоже в мятом черном пальто, только размеров на пять больше, чем у дочери — служила у мужа бухгалтером.

Пара прилетела вчера вечером из Горно-Алтайска и с ходу прониклась ко мне симпатией — боюсь, дело было не в моем сбивающем с ног обаянии. Просто из всех дачных обитателей я единственная оказалась с ними схожа: та же приземистость и лишний вес.

— Не только бухгалтерией, — пояснила уже в машине Валина мамаша на мой вежливый вопрос касаемо ее работы. — И кадрами занимаюсь — кого взять, кого уволить, кого из запоя вывести.

Я смотрела на нее не без любопытства — основной букет черт лица Валя явно получила от матери. Но если из лица последней жены Двинского, как из небеленого холста, с помощью косметики еще можно было сваять вполне приличную картину, то мать казалась безнадежна: на широкой физиономии глаза, рот, носик пуговкой стремились к центру, оставляя вокруг много лишнего пространства. Кроме того, она, похоже, относилась к тем людям, которые, стесняясь своих занятий, все равно не могут говорить ни о чем другом. Так я узнала, что: а) Алтай выращивает ныне пшеницу первого класса, б) бьет рекорды по качеству, в) бьет рекорды по урожаю. Я искоса взглянула на сидящую рядом Валю — та смотрела в окно, привычно не вникая в материнский монолог. Я заметила стрелку на обтянутой черными колготками тонкой голени: бедное, бледное, неухоженное дитя. Кивнула в зеркало дальнего вида болтливой Валиной мамаше: урожайность — это наше все.

— Что ж мы делать-то будем без Олежки-то? — вздохнула вдруг та и всхлипнула.

Валя на секунду оторвалась от созерцания пейзажа и, вздрогнув, повернула ко мне умоляющий взгляд. Здрассте, приехали. А я ведь даже не сразу поняла, что Олежка — это Двинский. Зятек.

— Он же за нашей Валюшкой как за дочкой ходил! Мы спокойны были.

Валя с силой сжала ладони между коленями. И, заметив стрелку, торопливо спрятала ее под подолом.

— Возился с ней, — это крякнул папаша. — Наездился…

Колени рядом вздрогнули. Валя опустила голову еще ниже. Куда наездился? — хотела спросить я. Но не рискнула, а Гаврилыч резко замолчал.

— Да что говорить… — он махнул небольшой квадратной, как детская лопатка, рукой. — Золотой мужик был!

На том и порешив, наша странная четверка добралась до погоста. Последний раз мне случилось быть на кладбище в день похорон отца, и я опасалась неизбежных и болезненных ассоциаций. Но эти похороны — торжественные, многолюдные, богато декорированные венками и торжественными речами, не имели ничего общего с тем моим одиноким пустынным действом всего-то полгода назад. Шесть месяцев — а кажется, жизнь прошла.

Вся парковка была забита дорогими машинами — и как иначе? Хоронили последнего колосса от поэзии, любимца муз. Двинскому нашли местечко на старом участке кладбища, в глубине, под сенью разросшихся деревьев. Но уже у ворот караулили несколько репортеров. Щелк! Щелк! Щелк! Набиралась коллекция скорбящих для истории: элегантный черный шел всем, дамы после сорока освежали его яркой помадой.

Я скользнула за группой из Пушкинского Дома, щелк — и вот я уже внутри некрополя, не отмечена ни в одном кадре. Аккуратно пробралась за темными спинами к полукругу вокруг свежевырытой могилы, где стояла, закутанная во что-то мешковатое, зареванная Анна. С одной стороны ее поддерживал под локоть супруг со скучным лицом. С другой — замерла Алекс в траурном брючном костюме идеального кроя. Рядом со скорбно прямой Алекс, сгорбившись и придерживая бледными руками подол, дрожала Валя.

— Глянь, на молодую вдову-то. Спала с живой историей… Ну или с полумертвой… — услышала я ироничный голос за спиной. — Тут уж не до разницы в возрасте. Ей бы ему ноги мыть да воду пить. Освященную мощами. Откуда она приехала-то? Из какой дыры? Пусть скажет спасибо, что он ей фамилию свою дал, вместо ее Задрищенской.

— Да будет вам, — отозвался спокойный бас. — Жизнь с поэтом удовольствие относительное. Рукописи перепечатывать…

— На компьютере? Тоже мне проблема. Вспомните, как мы правили: вынуть три экземпляра из машинки, замазать на каждом листе опечатку и пропечатать новую букву три раза — на каждом листе.

— Ну, вы еще Софью Толстую помяните…

Ответа на последнюю реплику я не услышала — отвлеклась. В толпе за спиной Вали я заметила своего нанимателя. Костик шептал вдове в рдеющее ушко нечто явно кокетливое. Флирт на похоронах. Как мило.

— Зачем вы это делаете? — спросила я его напрямую, выходя в поредевшей толпе за ворота кладбища.

Двинский был уже благополучно засыпан землей.

Костик усмехнулся.

— Черт его знает. Наверное, потому, что раньше это бесило отца.

— А все, что его бесило, вас радовало?

— В той или иной степени.

— Он умер, если вы не заметили.

— Ну, так и я заигрывал при нем в последний раз. — Он внимательно на меня посмотрел. — Что такое, Ника? Есть новости?

Я пожала плечами.

— Валя считает, что ее все ненавидели.

— Это недалеко от истины.

— А ее родители страшно благодарны Двинскому и уверены, что Валя без него пропадет.

— Преувеличение, полагаю. Мы все более живучи, чем кажемся.

— И еще — ее отец сказал, что он без конца с ней куда-то ездил. «Возил». Не знаете, куда?

— Понятия не имею. Но явно не на шопинг. Впрочем, жили они на своей дачке вроде мирно. Эдакие старосветские помещики. Вы как, отметитесь на поминках? Говорят, какое-то пафосное заведение в Зеленогорске.

Я покачала головой — затылок нещадно заломило. Грядет мигрень, и ее приход мне бы хотелось пережить в одиночестве и при задернутых шторах.

— Я — домой, — сказала я. — Алекс довезет Валю с родителями.

Еще минут через двадцать я тихо подъехала к даче. Торопясь попасть вовнутрь, в свою комнату, к горячему чаю и одеялу, я сделала нечто, при жизни Двинского немыслимое… С легким чавканьем вытаскивая каблуки из раскисшей земли, прошла прямиком через огород.

Что-то скрипнуло в ранних сумерках. Я резко обернулась: скрипело полуоткрытое окно ванной. Меня передернуло. После приезда «Скорой» никто туда так и не заходил. Значит, последним, открывшим окно, был покойник.

Старая дача плохо хранила тепло. Глупо держать окно открытым, но и входить туда после смерти Двинского мне не хотелось. Можно ведь прикрыть окно снаружи, так? Я сделала аккуратный шаг к дому. И остановилась.

Под самым окном виднелись следы. Я присела на корточки, чертыхнулась. Кто-то вытоптал любимые астры хозяина дома. Сколько истекло дней с его смерти — четыре? Пять? За это время пару раз прошел мелкий дождь, но глубокие следы в мягкой земле смыть не так просто. Я достала мобильник, переключила фотоаппарат на режим со вспышкой, увеличила изображение на экране. Для сравнения поставила рядом собственную ногу. Вот мои туфли тридцать восьмого размера. Но отпечаток под окном явно ближе к сорок пятому. Особенно четким оказался рисунок на каблуке — что-то вроде цветка? Или креста?

Выпив цитрамон с чашкой чая за столом на кухне, я еще раз пролистала только что сделанные фотографии. Любопытная деталь. В конце концов, взглянула в едва различаемый в уплотнившихся сумерках сад, — шпион я или не шпион? И, аккуратно отставив чашку в раковину, поднялась на второй этаж, в комнату Анны.

Встала на колени и выдвинула ящик с обувью. Среди Аниных туфелек попалась пара кроссовок Алексея, примерно нужного размера, плюс его черные ботинки под костюм: с абсолютно гладкой подошвой. Я нахмурилась, припоминая, в чем он был на кладбище — и, конечно, не вспомнила.

Может ли такое быть, чтобы абсолютно невыразительный муж Ани взялся подглядывать за омовением своего тестя? Зачем? Мог ли он залезть в окно? Вполне. Начинаю ли я бредить, вслед за нанявшим меня регбистом? Скорее всего. А еще в их городской квартире наверняка есть много другой обуви с разнообразными подошвами. А значит, пора моему сыщицкому зуду подуспокоиться.

В пустом доме вдруг раздался звонок: базовые позывные для тех, кто не утруждает себя выбором мелодии. Я прислушалась — звук шел с первого этажа. Быстро задвинув ящик для обуви, я скатилась вниз по лестнице — кто-то забыл мобильник. Вот он — лежит, чуть подрагивая, на скамеечке у входа. Я узнала розовый кожаный чехол. Осторожно протянула руку.

— Алло?

— Здравствуйте, Валентина Михайловна. Не отвлекаю? — глубокий приятный баритон.

— Нет. — Чем короче слова, тем меньше шансов, что меня узнают.

— Нам бы встретиться.

Я молчала.

— Ваши бумаги готовы.

Я молчала. А баритон, чуть раздражаясь, продолжил:

— Документы на развод.