Как ни странно, аргумент — из уважения к таланту покойного — никого не насторожил. Все мы продвигаемся по жизни от одной формулировки до другой. От одной банальности к следующей. «Есть смысл, — говаривал Бродский, — возвращаться на место преступления, а вот на место любви возвращаться смысла не имеет». Не мечись, моя крошка, говорю я себе, между убийством и любовью. Ты здесь из-за первого.

Итак, литсекретарь вернулась к своим занятиям в роли, скорее, архивариуса. Без, собственно, официального нанимателя (наши отношения с Костиком остались за кадром). На даче стало тише, глуше, тоскливее. Так и на дворе, чай, уже не май — а расхлябанный питерский сентябрь. Официально золотая, а на самом деле свинцовая осень.

В первый день, глядя на перечерченное влагой окно, я пыталась понять: если я все-таки останусь, то какова моя истинная цель? Подозрения? Ностальгия? Три его осиротевшие девочки? Больно ли мне? Одиноко? И, ответив положительно почти на все вопросы, решила побороть бессмысленное умствование делом: спустилась на пустынную знобкую кухню, открыла холодильник. Начала вытаскивать продукты, включила духовку…

Я не задумывалась о точности рецепта — руки помнили уроки покойника. Руки резали, крошили, мололи, ставили в духовку. Накрывали на стол. Запахами я приманила всех членов семьи вниз. Они молча спускались, стараясь не смотреть друг на друга, недоверчиво принюхивались.

Отодвигая стулья, произнесли по очереди:

— Спасибо, Ника.

Поели быстро и тоже практически молча: «передай соль, пожалуйста, еще вина» — вряд ли это можно счесть за застольную беседу. И разошлись по комнатам, даже не потрудившись убрать за собой тарелки. Посуду я мыла в одиночестве на почти погрузившейся в темноту веранде. И так и не включила свет, чтобы никто не видел моей улыбки. Старика уже не было, и я, его литературный придаток, не имела никакого права здесь находиться. Однако вот она я, на той же самой веранде, будто так и должно быть: вирус, вновь встроенный в изменившуюся систему. Мою посуду, будто я не недоразумение, а неприметный домовой, практически дух места, genius loci.

На следующее утро в калитку позвонили. Подождав пару минут — в надежде, что кто-то остался дома и откроет, — я спустилась и вышла в сад. За невысоким забором торчала ярко-розовая шляпа. День был и правда солнечным, но далеко не жарким. Я открыла дверь. На пороге стояла Нина. Шляпа принадлежала ей, как и темные очки а-ля Элизабет Тейлор эпохи пятидесятых. И платье — тоже розовое. Вызывающий антитраур. Серьезно? — мы секунду смотрели друг на друга.

— Привет. — Не спрашивая разрешения, она проскользнула мимо меня в сад, по-хозяйски взошла на крыльцо и только там обернулась, сняв очки и аккуратно положив их в белую сумочку. — Я за письмами.

— Какими письмами?

— Покойника. Мне. Кому они сейчас нужны-то?

Мне хотелось заметить, что и самому покойнику они были без особой надобности. Я даже знала, где они — в одной из тех коробок, которые я в свое время забросила на чердак. Спасибо мне. Будь я менее сентиментальна, они могли бы легко очутиться в ближайшем от дачи помойном баке.

— Хорошо. — Я прошла за Ниной на веранду. — Присядьте, я сейчас их достану.

Нина царственно кивнула, села за стол, сняла наконец свою шляпу.

— Может быть, чаю? — Все-таки она любопытный персонаж.

Еще один монарший кивок.

Я набрала воды и поставила чайник.

— Слышала, он вас уволил? Как раз перед смертью?

Я не повернулась. Пожала плечами.

— Вы слушаете сплетни.

— Поймите меня правильно, Ника. Естественное любопытство. Если так, то почему вы оказались в доме в день его гибели?

Я поставила перед ней чашку, улыбнулась — почти так же доброжелательно, как это умеет делать старшая из сестер Двинских (учусь, учусь!).

— Начнем с того, что меня не увольняли. Сентябрь — начало семестра в университете. Я просто собиралась вернуться к своим прямым обязанностям.

— Выходит, это мой Костик сбил вас с пути праведного. — Она порылась в сумочке и вытащила тонкую сигаретку. Не спрашивая разрешения, закурила, приспособив под пепельницу чайное блюдце. — По-моему, он даже меня подозревает. Совсем обезумел. Не успел выяснить со стариком отношения и теперь в ярости. Смешно.

Я засыпала в заварочный чайник чай, залила кипятком. Ничего не смешно, думала я. Мы до последнего надеемся, что человек, нас породивший, что-то поймет, почувствует. Скажет нужные слова. Ну, это-то, в случае старого ящера, дело как раз безнадежное. Но вот выяснить отношения… Я-то, по крайней мере, успела. Можно сказать, повезло. А вслух, повернувшись к Нине, заметила:

— А Костик-то ваш паренек не без навязчивых идей.

Нина весело рассмеялась. Смех рассыпался по закоулкам дома в официальном трауре, отскочил от завешенных простынями зеркал.

— Это он в меня. — Нина посмотрела мне прямо в глаза. — Подозревает всех, кто живет в этом доме. Сестер. Третью жену. Мужа Анны.

— Но не меня?

— Вы — пришлый человек. «Сui prodest» для вас не работает.

— А крючок на двери? — Я налила нам чай.

— Какой крючок?

— Плохо проинформирован ваш Костя. Ванна была закрыта. Ане с Алекс пришлось выбивать дверь.

— Действительно. — Она задумчиво стряхнула пепел с сигареты. — Не срастается. А окно? В ванной же есть окно?

Я кивнула.

— И его наверняка регулярно держат открытым. — Она задумалась. — Дом старый, вентиляции нет, влажность, краска трескается, облезает. Вы — девочка явно не спортивная… — Она с сочувствием оглядела мои формы.

— Спасибо.

— Зря иронизируете. Я только что вывела вас из круга подозреваемых. И себя, кстати, как женщину весьма корпулентную. Но вот другие девочки в этом доме, согласитесь, вполне могли бы…

— А может, это самоубийство? — светски поинтересовалась я.

— Самоубийство?! Олег?! — Она снова расхохоталась, легко, как-то очень молодо. — Никочка, я вас умоляю! Если вы читали его письма ко мне…

Я кивнула — читала. Нина чуть осеклась, но продолжила:

— Тогда средь чисто эротических пассажей вы заметили эту идею фикс — покончить с собой. Поэт, знаете ли, должен умирать молодым, иначе какой же это, к черту, поэт?

— Так ведь он и пытался?

— О да. Кидался под поезд, бросался из окна. Но поезд опаздывал, а выпав из окон, он отделывался переломами. Судьба Онегина хранила. Он верил, что может вечно играть с Богом в эту игру. Что у них, как бы это сказать? Привилегированные отношения. Но потом, с возрастом… Эта счастливая уверенность куда-то делась. Вместе с легкостью, этим его сумасшедшим обаянием, смешливостью. Впрочем, тут мы все одинаковы. Жаль, вы не застали его молодым. — Она смотрела прямо на меня, но явно не видела. — Это был тайфун. Ураган. Невозможно сопротивляться.

— Ну он и в последние годы вполне умел нравиться. — Я обиделась. Получается, Нине досталась лучшая версия, а мне — объедки с праздничного стола.

— Ерунда. — Нина будто очнулась, раздавила остаток сигаретки. — Клейкая бумага для наивных мушек. Использование наработанных техник, не более того. Да и для того, чтобы обаять, нужен выброс энергии в сторону жертвы. А энергию свою он истово берег. Не случись той ванны, до ста лет бы прожил, холил бы себя, любимого. Лелеял. Тщательно отслеживал бы процессы в дряхлеющем теле: все это движение лимфы, желудочного сока, дефекацию. — Нина зло оскалилась, на секунду замолчала, задумавшись о своем. — Несите, Ника, письма, а то я что-то заболталась.

Я поднялась по скрипящим ступеням наверх, вспоминая сполохи нежности и тепла, исходившие от покойного хозяина дома. Нина права. Невозможно сопротивляться. Невозможно, да и не хочется.

А спустившись со связкой писем, обнаружила внизу покуривающую рядом с гостьей Алекс. Весьма контрастная парочка — тонкий в черном, толстый — в вызывающе-розовом. Я без слов передала письма Нине, та также молча сунула их в сумочку. Поднялась, надела шляпу.

— Ну что ж. Спасибо за чай. Не проводите, Ника?

Я на секунду замерла: что-то явно произошло за те минуты, пока я искала письма в чердачной пыли. Кивнула: почему бы и не проводить?

Чувствуя затылком взгляд Алекс, мы двинулись гуськом по садовой дорожке. Уже за калиткой Нина обернулась.

— Знаете, Ника… Между нами: я, скорее, поверю в мистику с крючком на ванной комнате. — Она хихикнула. — Пришла к нему разгневанная Муза и задушила. Чем в эту белиберду с убийством.

Нина надела темные очки, будто отгородившись ими от дома Двинского и всех его обитателей.

— А вообще, зря вы согласились. Ничем хорошим это не закончится.

Я пожала плечами.

— Так ведь уже закончилось.

— Я есмь начало и конец, — усмехнулась она. — Ну, тогда счастливо оставаться.

Я проводила ее взглядом. Первая жена уходила от меня в яркой победительной шляпе, почти танцуя, унося в сумочке воспоминания юности. Я закрыла калитку, медленно прошла обратно к дому.

На крыльце, скрестив руки на груди, стояла Алекс. Лицо ее было сурово.

— Мы согласились на ваше присутствие, Ника, — сказала она. — Но этой женщины здесь больше быть не должно.

Я осторожно кивнула.

— Конечно.

Молча обогнула ее и прошла в кабинет. Любопытно: почему Нину здесь так не любят? Возможно, подспудно чувствуют, что у этой женщины есть мотив. Насколько холодной можно сервировать месть? Разложившейся? В плесени? Прикрытой розовой соломкой? Подобно Сильвио, дотерпевшего до момента, когда граф оценит жизнь и убоится смерти, могла ли Нина так долго ждать? Пушкинский герой терпел шесть лет. Но Пушкину на момент написания повестей был всего-то тридцать один год. По нынешним временам — юноша. Для такого и шесть лет — большой срок. Нине за семьдесят, и ее отношения со временем несколько иные. Выжидательные. Муза, ворвавшаяся в ванную к старому поэту. Я хмыкнула: в конце концов, она и была его Музой. Только он променял ее на другую. Музы, как жены, бывают ли бывшими?