Очищая ото льда миллиметр за миллиметром последнее из семи тел, я размышлял об увиденном ночью. Кратковременный сон немного сгладил впечатление о непостижимой Хэдунге и заставлял гадать, не было ли увиденное каким-нибудь трюком Нойко? Однако, как ни силился, мне не удавалось подыскать разумное объяснение случившемуся. Следовало признать – нечто сверхъестественное существовало и на самом деле угрожало мне и оставшимся членам команды.

Их в Тамбей вернули работники газодобывающей компании. Для Ели и Вячеслава с Артуром всё выглядело неудачей – я пошёл за перстнем и попался, после чего уже начали искать их. Меня никто не осуждал. Конюкова выглядела подавленной, Рюмин отстранился ото всех, а вот Григорян продолжал грезить побегом.

Я попытался убедить его остаться, пересказав откровения Нойко, однако на него услышанное не произвело того впечатления, какое оказало на меня.

– И ты ему веришь? – спросил он, просеивая ледовую крошку в поисках артефактов. – Звучит как удачная легенда, чтобы удержать нас здесь. К чему такие сложности? Сначала говорит, семь дней у вас, а теперь, когда мы раньше захотели уехать, вдруг выясняется, что нужно сидеть до конца полярной ночи? Сначала говорит, Хэдунгу увезёте, а потом – вас смерть не выпустит.

– Зачем же ему так очевидно нам врать? – удивился я, пытаясь понять ход мыслей Григоряна.

– А вот чтобы мы все исчезли, – сказал он. – Это какой-то культ, секта как его, говоришь? Нуга?

– Нга, – поправил его стоящий наверху Рюмин.

Он передал Артуру план раскопа. Придерживая воротник подбородком, застегнул куртку на внешние пуговицы-клыки, не трогая молнию. Повреждённую руку Слава оставил внутри. Одёрнув одежду, покинул буровую.

Я взглянул на часы. Рабочий день закончился уже полчаса назад.

– Вот-вот, мы все посторонние – жертвы, как вон… – он покрутил указательным пальцем, описывая круг по распластавшимся в раскопе телам и вдруг привстал.

Григорян начал переходит от одних останков к другим, задумчиво почёсывая щетину. Он склонился над самым первым от лестницы телом и потрогал его лучевую кость. Затем грудную клетку с правой стороны и отшатнулся, глядя на меня округлившимися глазами.

– Ты зачем спрашивал про мой рост? – задал вопрос он.

Артур всё понял. И отказывался принимать. Он вновь ощупал скелет.

– Тут руку ломал… Эти два ребра…

Реставратор машинально провёл ладонью по собственной грудной клетке и осел на лёд, ухватившись за поручень лестницы.

– Нет… – шептал он, глотая воздух. – Невозможно…

Я отвлёкся от раскопок и встал, чтобы успокоить его, однако он этого не захотел.

– Не подходи! – заорал он во всё горло. – Этого не может быть!

Эхо крика несколько раз отразилось от металлических стен «Арктики». Из биологической лаборатории выбежала Еля. Она заглянула к нам через поручень, сбежала вниз по лестнице и подскочила к ползущему спиной к стене Артуру.

– Артур, что с вами? – спросила она, хватая его за лицо. – Смотрите на меня, Артур.

– Это он… – бормотал Григорян, указывая на меня. – Он всё знал… Мопед, я упал… Это он…

Конюкова бросила на меня непонимающий взгляд и вернулась к Артуру.

– Он сбросил вас с мопеда?

– Нет! Я упал подростком… Сломал руку и рёбра – вот тут! – кричал он, стуча себя в грудь. – А он знал, что это моё труп! Мой!

На последнем слове Григорян так сильно перенапрягся, что потерял сознание. Еля положила его на бок и поспешила в свою лабораторию. Вернулась обратно с какими-то пузырьками и дала понюхать реставратору. Тот вдохнул, дёрнулся и застонал.

Зоолог оставила его и подошла ко мне.

– О чём он? – спросила она.

– Да я понятия…

– Константин, в такое состояние просто так не впадают, – сказала она и подошла к телу, на которое указал Артур. – Те же переломы…

Она шагнула к следующему телу. Миновала моё. Задержалась у останков второго из близнецов и вернулась к первому.

– Эти два тела собраны из частей друг друга, – сказала она. – Судя по следам на костях, их расчленили, а потом сложили невпопад из их получившихся кусков.

Я подошёл к ближайшему близнецу. Изучил кости и действительно заметил насечки от ножа. Местами были срезаны суставы, но повреждения не везде совпадали.

– Это Олег и Алик? – спросила она. – А где ваши останки, Константин?

Теперь, когда они оба догадались о том, что я понял уже давно, отпираться и пытаться переубеждать их было бесполезно. Я указал на скелет с проломленным черепом между близнецами.

– И как вы умерли? – спросила она.

Вопрос застал меня врасплох. Пока я не задумывался об этом и ставил первой задачей извлечение всех тел. Склонившись над своим скелетом, я на первый взгляд не увидел ничего. Однако при повторном осмотре заметил повреждения шейных позвонков.

– Если это не дело ног Рюмина, мне сломали шею, – сказал я.

– А мне?

Я не мог ей ничего сказать. Из всех найденных тел женским, судя по тазовым костям и узкой грудной клетке, было только последнее, которое я уже почти освободил от вечной мерзлоты. Однако у него отсутствовал череп.

– Вас тут нет, – сказал я. – Вот единственная женщина, но это, скорее всего, Лукерья.

– Скорее всего, или Лукерья? – спросила она, скрестив руки на груди.

– Лукерья.

У меня не было сомнений в этом. Нас было восемь, а тел – семь. Из них одно женское и женщина уже пропала. Других вариантов не оставалось.

– Мы с Артуром и Славой уже обречены, но, чтобы ни происходило, вам не грозит опасность, – сказал я.

Конюкова подошла ко мне и наотмашь влепила пощёчину. Шлепок отозвался эхом с другого конца буровой. Еля вернулась к Артуру, помогла тому подняться и повела к выходу из «Арктики». Глядя им вслед, массировал горящее лицо, пытаясь понять, заслуженно ли получил по нему или нет. С одной стороны, я скрывал от коллег то, что знал. Но ведь с другой, это знание звучит как безумие, а от обладания им больше вреда, чем пользы.

Оставшись наедине с телами, я бессознательно начал идентифицировать их и определять возможные причины смерти. У всех они были разные. Повреждения рёбер слева на скелете Григоряна свидетельствовали о том, что его убили ударом колюще-режущего оружия прямо в сердце.

Двух близнецов, как подметила Еля, расчленили, а затем из фрагментов сложили тела, перепутав некоторые части. Между Аликом и Олегом распластался я со свёрнутой шеей. Последней лежала обезглавленная Лукерья. Череп отсутствовал. Кто же эти два?

Рюмин и Сотников. Рост у них был примерно одинаковым. Явные отличительные черты отсутствовали… Перелом! Его обнаружил у предпоследнего скелета, и кости не успели срастись. По всему телу виднелись следы от ударов. Его кололи, должно быть, не меньше сотни раз, прежде чем он погиб.

Скелет Павла был темнее остальных и местами обугленный. Возможно, его сожгли заживо. Либо пытались сжечь тело после смерти по какой-то другой, невидимой на первый взгляд, причине.

Вот это и было тем самым «однако», которое переворачивало все слова Нойко о происходящем здесь. Само наличие наших тел в вечной мерзлоте говорило о том, что либо пропажи людей не были связаны с полярными сияниями, либо сами сияния – часть какого-то общего явления, с которым, возможно, связана Хэдунга. Либо она вообще здесь ни при чём.

Пространство на улице наэлектризовалось. Небосвод вздрогнул, пробежали зелёные лучи, промелькнули всполохи, и над тундрой вновь зажглась люминесценция лисьих огней. Пульсирующий многоцветный занавес дышал. Он был живым. И выбирал новую жертву.

Возникла мысль, которая меня не посещала до этого – а вдруг в этот раз исчезну я? Положение тел в раскопе не соответствовало последовательности исчезновения людей, а значит никакого порядка в пропажах не было.

К месту ночлега решил вернуться вновь не по главной улице. Подойдя к крайнему перед нашим домиком зданию, как и ожидал, увидел горящий свет. Внутри Нойко в своём ритуальном облачении разговаривал с идолами. Готовился к ночной битве с дитём Нга. Он надел шаманскую корону, ступил за порог и ударил в бубен. По улице пронеслась звуковая волна, сбивая с крыш немного нанесённого за вечер снега. Ударив повторно, тадебе, прихрамывая, заспешил куда-то вглубь Тамбея, потрясая бубенчиками на одеянии.

Решил получше изучить сядэй, с которыми общался Нойко. Войдя в дом, ощутил аромат каких-то хвойно-ягодных благовоний, перемешавшийся с сосновым запахом половых досок. Идолы занимали всю стену от пола до потолка. Кривые человеческие лица. Звериные морды. Непонятной формы камни. Часть фигур была залита чем-то коричневатым. Расстегнул липучку и снял перчатку. Сквозь прозрачный шрам ладони увидел пол и свои ботинки. Поковыряв ногтем лоб одной фигурки, отделил тёмно-багровые чешуйки. Понюхал. Запах отсутствовал, а вот внешне напоминало запёкшуюся кровь. Смочив подушечку пальца слюной, растворил в ней странное вещество. Оно разошлось маслянистым алым пятном. Запахло железом. Это точно была кровь. Но чья? Оленья? Не видел у Нойко оленей. Ну не человеческая же…

Осмотрелся. Обычная печка. Дрова для неё. Вот заварочный чайник. Пара тумбочек по стенам. Кровати не было. Заряд для сигнальной ракетницы всё ещё лежал в дальнем углу, куда его забросил Нойко. Стола, как и любой мебели для отдыха, хотя бы табурета, здесь не оказалось. Дом явно не предназначался для проживания – только для обрядов общения с духами. Решив на всякий случай ничего не трогать, отправился на улицу.

Войдя в наш домик, пристроился у окна и начал ждать возвращения инженера. Хотелось понаблюдать за ним, выяснить, что тот скрывал. Как бы это чудовищно не звучало, надеялся на новое исчезновение, благодаря которому можно было бы установить причастность Нойко к ним.

– Нум и Нга – два равных Бога, – объяснял Григоряну Слава. – Они вместе сотворили мир. Только Нум – всё светлое-доброе, а Нга – всё тёмное-плохое. Нум живёт на седьмом небе, а Нга – в седьмом слое вечной мерзлоты. Их противостояние идёт вечно, и никто не может одержать победу.

– А зачем им жертвуют людей?

– Нет, человеческие жертвоприношения не практикуются, – возразил Рюмин. – Во всяком случае, не должны. Принести могут пищу или живого оленя. Это дар духам, чтобы они были милостивы. У человека самого есть дух, и если после смерти тот будет чем-то недоволен – заберёт недоброжелателя с собой. Так что, принося в жертву других, приносящий становился бы подношением сам.

– Куда заберёт?

– В загробный мир. Там всё как здесь, но наоборот, – ответил этнограф. – Зазеркалье. Сломанные вещи – рабочие, уничтоженное – цело…

– А мёртвые – живы, – закончил Артур. – Так может человеческая жертва – это не просто дар, а намеренная отправка посланника в тот мир?

– Что бы что? – удивился Рюмин. – Мне нечего там никому передавать…

– А если наоборот – принести оттуда? – зевнул Григорян.

– Даже не представляю, каким образом, – буркнул Рюмин. – Это всё твои догадки, нет такого в этой культуре.

Нойко показался в конце улицы. На этот раз не снимая короны с поблёскивающими в лучах харпа рогами, он неспешно шагал к своему дому, припадая на правую ногу и подволакивая её. Было похоже, что у него проблемы с бедром, а не коленом или лодыжкой.

Как только он скрылся в доме, я вышел на улицу и перебежал через дорогу. Обогнув здание, заглянул в боковое окно напротив печи. Нойко оставил корону тадебе на столе. Сбросил на стул остальное одеяние, а затем спустил комбинезон и уселся на кровать. На его правом бедре была покрасневшая от крови повязка. Морщась, он размотал бинты. Под ними показалось круглое отверстие с дренажной трубкой, окружённое омертвевающими тканями. Это было пулевое ранение.

Те полицейские стреляли не в Хэдунгу, а в инженера. И попали. У меня закралось сомнение, что после этого они просто так сели в свой «Трэкол» и уехали. Нойко утверждал, что не пускал их в Тамбей ради их же безопасности. Допустим. Но чтобы там ни происходило, стали бы полицейские в него стрелять, не представляй он опасности?

Инженер достал из-под кровати аптечку и начал делать себе новую перевязку. В этот момент через дорогу скрипнула дверь. На улицу из нашего домика выбежал силуэт с прижатой к груди рукой. Рюмин. Слишком близко ставя ноги друг к другу, и в то же время двигаясь довольно стремительно, тот обогнул постройку и махнул к Обской губе.

Нойко тем временем резал ножницами бинт. Казалось, он вообще никак не связан с происходящим. И всё же я продолжил наблюдать. Сложив полоски марли в несколько слоёв, он наложил её на рану и закрепил тремя оборотами ленты-пластыря. Набросил обратно комбинезон.

Он зачем-то отсоединил дымоход от печи, освободив круглое отверстие в потолке, после чего в спешке начал менять бубенчики ритуального облачения на колокольчики. У него была целая коробка сними. Бубенцы крепились к швам между шкурами на крохотные колечки. Благодаря им замена продвигалась быстро. Покончив с этим делом, инженер облачился в обновлённое одеяние. Водрузил на голову корону и взял в руки пензер. Удар был значительной мощности. От вибраций звука задрожала кровля. Та сбросила снег, и меня придавило им в сугроб. Выбравшись из него, вернулся к окну, но внутри уже никого не было.

Осторожно выглянул за угол, ожидая увидеть Нойко там, однако он, видимо, уже успел куда-то скрыться. Быть может, в соседнее здание. Или помчался за Рюминым?

Больше не пытаясь прятаться, побежал к водоёму. Следы Славы шли ровной цепью, не сворачивая на спусках и подъёмах. Он вообще не пытался выбирать более удобный маршрут – двигался по заранее прочерченной кем-то незримой траектории. Отпечатки протекторов подошв его обуви покидали Тамбей, пересекали прибрежную линию и выходили на покрытое белой снежной простынёй ледяное зеркало. По льду этнограф продолжал идти вдаль.

За столь короткое время ему удалось преодолеть невообразимое расстояние. Казалось, следы протянулись до самого горизонта. Вдали была метель, но двигалась она не на деревню, а шла вдоль Обской губы к устью Оби.

Впереди между отпечатками подошв ботинок Рюмина трепещущее небесное свечение отблесками высвечивало что-то чёрное. Это была крохотная безделушка. Наклонившись, увидел пуговицу в форме клыка от куртки Славы. Подобрал её и зачем-то сунул в карман.

Метров через пятьдесят попалась новая пуговица, затем сразу две. Ещё парочка. А ещё минут через пять пути обнаружил саму куртку. Он сбросил её с себя. Чем дальше я двигался, тем чаще мне начинали попадаться предметы одежды – свитер, водолазка, майка.

Похоже, Рюмин медленно раздевался, как замерзающий насмерть, чувствующий иллюзорный жар. Валялся левый ботинок. Дальше по снегу он шёл с одной босой ногой. Следом как-то неестественно стоял второй ботинок с завязанными шнурками. Отпечатки голых ступней уходили вглубь кружащейся метели, в которой виднелось тёмное пятно.

– Слава, я иду! – крикнул я, ускорившись, насколько было можно.

Становилось понятно, что инженер по бурению, скорее всего, не врал – людей из деревни действительно уводил «зов предков». А те шли вслед за галлюцинацией, пока не погибали, замерзая в тундре.

Силуэт в снежной круговерти стал больше. Послышался перезвон бубенчиков. Неужели тут Нойко и я зря поспешил с выводами? Нечто стремительно росло. Оно уже было больше инженера. Хэдунга? Но нет, утопая в звучных переливах бубенчиков, неведомое издало звериное фырканье. Чудовище выпрыгнуло из пурги и пронеслось мимо, едва не зацепив меня своим рогом. Следом за ним пролетели красные нарты. Погонщик с таким же красным хореем на ходу проводил меня взглядом и замедлил оленей, но не остановился. Он поманил меня рукой.

Не без труда, но мне удалось догнать нарты, ступая на следы от их полозьев. Как только я запрыгнул, незнакомец погнал оленей, и через минуту те вырвали нас из непроглядной метели. Отъехав на порядочное расстояние и поправив курс на Тамбей, оленевод затормозил упряжку. По краю нарты были увешаны золотистыми бубенчиками.

– Пешком опасно, – сказал он.

– Я шёл за приятелем, – ответил я. – Он заблудился, его харп позвал. Вы не встречали?

Кочевник спрыгнул со своих нарт и размялся как гимнаст перед прыжком на козла. Он сбросил верхний слой одежды из оленьих шкур и обнажил разноцветную малицу, сотканную из фрагментов разных оттенков. Одеяние было расшито разнообразными орнаментами. На нём то тут, то там, висели пучки из трёх металлических цилиндриков. При движениях они качались и издавали звон, похожий на звук колокольчиков для отпугивания злых духов и защиты шамана. Рядом всюду болтались разноцветные лоскуты ткани. Грудь украшала бляха-подвеска из зеркального металла в форме заключённого в кольцо оленя с раскидистыми рогами. Мужчина поднял капюшон и расправил из него на лицо шторку-бахрому.

Ещё раз изучив его пёстрые нарты и одеяние, я, наконец, догадался, с кем имел дело.

– Вы – я нянгы? – спросил я.

– Да-да, – подтвердил он, вынимая из свёртка на нартах свой не менее яркий, чем остальные атрибуты, пензер с колотушкой. – Чтобы найти потерянного, мне понадобится его личная вещь.

Я помешкал, а затем извлёк из кармана пуговицу-клык. Тадебе кивнул, но не спешил принимать её. Покружившись на пятках, он ударил в идеально круглый бубен, с рукоятки которого свисали длинные тонкие ленты разных цветов.

Звук оказался мягким, не таким музыкальным, как у пензера самбдорта-кочевника, и не настолько громогласным, как у бубна Нойко. Голос этого инструмента успокаивал, а не будоражил или парализовывал.

Тадебе махнул колотушкой снова. Естественного цвета кожаная мембрана дрожала. Ленты на его одежде извивались перьями на ветру, вторя изгибам сияния в небе. Шаман сам превратился в волну света, подвижно перетекая вокруг нарт, точно сошедший с неба рукав харпа.

Он начал петь. Выдающимися вокальные навыки мужчины назвать было нельзя, однако что-то в его голосе завораживало. Какая-то неуловимая дрожь, с которой голос вот-вот мог отскочить ввысь или сорваться в пропасть, однако продолжал держаться на тончайшем пограничье.

Пензер ухал чаще, шаман танцевал всё быстрее. Я нянгы начал вставлять между словами песни глубокие хрипящие вздохи, которых со временем становилось больше. И в какой-то момент тяжёлый посвист полностью заменил слова. Он спазматически работал грудной клеткой, вводил себя в транс холотропным дыханием.

Шаман отпустил колотушку, и та повисла на его запястье благодаря закреплённому на нём ремешку. Он подставил мне ладонь.

Я вложил в неё пуговицу Рюмина. По-звериному резко отдёрнув руку, мужчина жадно вдохнул запах пластикового клыка, прорычал, зацокал языком, замотал руками. Металлически цилиндры на его одежде зазвенели.

– Живых, – проклокотал он, будто медведь, пытающийся говорить по-людски. – Ищу только живых.

Он бросил мне пуговицу и вновь подставил ладонь. Замер. Я поймал себя на мысли, что его красный глубокий капюшон со шторкой-бахромой чем-то напоминал птичий клюв. Выходило, Рюмин погиб, хотя самбдорта утверждал, что Аня и Лукерья – живы. Кто из этих шаманов врал?

Вещей Луки у меня не было, а вот принадлежавшее жене я всегда носил с собой. Расстегнув куртку, я начал искать цепочку и уже было подумал, что когда-то умудрился потерять её, однако нащупал под толстовкой, снял через голову. На цепочке висело обручальное кольцо Ани.

Тадебе снова воровато выхватил предмет, вдохнул запах золота и довольно промычал.

– Сразу две души… – протянул он, похмыкивая от блаженства. – Рядом. На север от Тамбея. В пещерах.

Сидящее глубоко внутри семечко надежды разродилось корнями, которые мгновенно разорвали меня изнутри, прогрызаясь сквозь плоть. У меня даже во руту пересохло и колени затряслись. Аня была жива. После увиденного накануне я уже верил в силу тадебе. В духов. Во что угодно. И у меня был шанс снова встреться с женой, может даже забрать её домой.

Я не думал над тем, как она могла тут оказаться и что делала в каких-то пещерах в глубине Ямала. Радостное известье заглушило логику. Однако один вопрос меня всё же встревожил – что значило это его «сразу две души»? Наш ребёнок тоже с ней?

– Мой сын будет с ней? – спросил я.

Шаман запрокинул голову, маятником качнул кольцо и опустил в рот. С громким причмокиванием извлёк его и протянул мне. Слюна капала с цепочки.

– Нет, – ответил он.

Значило ли это, что Платон находился в безопасности? Новые вопросы начинали рваться из меня наружу.

– А где он?

Мужчина помахал рукой, давая понять, что я его отвлекаю. Он жевал пустым ртом и похмыкивал, точно пытаясь понять составные оттенки одному ему доступного вкуса обручального кольца.

– Завтра в это время, – выговорил шаман, вертя головой точно сорока. – Вторую половину пути от треугольного камня иди пешком.

– Куда именно я должен идти?

– Прямо за харпом, – ответил я нянгы. – Мимо не пройдёшь. Сегодня не иди. Сегодня не найдёшь кого ищешь.

– Ты сказал Рюмин погиб, – попытал счастья я. – Ты можешь найти его тело?

Он вновь протянул руку и буквально выдернул пуговицу из моих пальцев. Понюхал. Вернул.

– Тело в Тамбее, – сказал он. – Душу похитили. Нужен выду тана, чтобы отыскать.

– А можешь найти меня? – спросил я, протягивая наручные часы.

Шамана просьба, похоже совсем не удивила. Он понюхал резиновый ремешок и лизнул пластиковое стекло. Почавкал. Отдал часы обратно.

– Ты тоже мёртв, – сказал он. – И твоё тело там же, где предыдущее.

– Но вот он же я! – усмехнулся я, почему-то не испугавшись слов тадебе. – Живой!

– Инд'да ти'сь, – возразил шаман. – Душа улетела.

– Это же невозможно, – уже напрягшись, проговорил я.

Не получалось осознать, каким образом я мог быть мертвецом возрастом около сорока двух тысяч лет, которого сам же исследовал, будучи живым, но при этом не имеющим души, которая куда-то улетела.

– Куда улетела? – спросил я.

– В Среднем мире её нет, – ответил шаман. – Для её поиска тебе нужен выду тана.

– Найди для меня его.

Мужчина повернул ко мне голову боком и точно глаз вперил в меня круглую нашивку сбоку капюшона, которая напоминала солнце. Сделал он это настолько естественно, что я даже сжался, точно он и впрямь зыркнул на меня.

– Сильный выду тана в Салехарде, – подсказал он.

– Да что вы все заладили с этим салехардским тадебе! – не вытерпел я. – Других что ли у вас нет? Или он вам за рекламу платит?

– Эрвэдась! – отмахнулся я нянгы. – Трещишь без умолку! Тебе другой выду тана не поможет.

– Как я узнаю того самого?

– Железный клык.

– Что это значит? – спросил я. – Это его прозвище?

– Са''ладырць… – вздохнул шаман. – Трудно будет не понять, когда его увидишь.

Он ударил в пензер и замер, запрокинув к небу бубен с колотушкой. Стоял так довольно долго, а затем вдруг отпрянул от своего оцепенения, сбросил капюшон и поспешил к нартам. От его забавной пружинящей походки металл на одежде коротко позвякивал.

Я нянгы спрятал в узелок бубен, прикрыл своё ритуальное одеяние блеклыми шкурами и забрался на нарты.

– Подвезу, – сказал он.

Нарты понесли точно по рельсам. Они мягко скользили, почти бесшумно взрезая полозьями нетронутый снег. Пахло оленями. Втроём они синхронно работали копытами впереди, отбрасывая из-под них комки снега. Тряслись бубенцы, развешанные на нартах. Я улыбнулся, осознав, что это были настоящие сани Деда Мороза – запряжённые в оленей, красного цвета, с золотыми бубенчиками. Да и я нянгы был весь из себя такой пёстрый и праздничный, разве что без бороды. Но вполне мог сойти за доброго волшебника.

– Вы один делаете переход? – спросил я, осознав, что три оленя – маловато для кочевника.

– Я уехал далеко вперёд после очищения, – сказал он. – Почувствовал, что требуются мои знания. Семья меня после нагонит.

Мне представилась большая удача поговорить с шаманом, которому я доверял, о вещах, в которых я не разбирался. Несмотря на все объяснения, ощущение, что Нойко умело водил меня за нос, только крепло с каждой минутой. Я не мог объяснить эти переживания рационально, скорее у меня возникло какое-то шестое чувство.

– Вам что-нибудь известно про Хэдунгу? – спросил я.

– Страшная напасть, – ответил тадебе, замедляя ход нарт. – В одну ночь может сгубить всех людей и оленей.

Он перехватил хорей в другую руку, наклонился и на ходу поднял куртку Рюмина. Осмотрел, вдохнул запах и бросил обратно на лёд.

– А вы знаете, как она выглядит? – спросил я, ожидая описания, похожего на то, что видел я накануне.

– Хэдунга-то? – удивился мужчина. – А как чума выглядит?

Я задумался. И действительно. Если Хэдунга – болезнь, то почему она имела какое-то, пусть и нематериальное, но осязаемое воплощение? Компетентного мнения со стороны я так и не получил. А все опросы остались. Теперь ещё больше захотелось разобраться, обманывал ли меня инженер. Было ли это чёрно-прозрачное нечто болезнью, или же являлось чем-то другим? Боролся ли он с ним или питал его, сохраняя от распада? В том, что явление было порождением зла, у меня не оставалось сомнений – чтобы понять это, хватало одного воспоминания о том, как Хэдунга (или то, что ею назвал Нойко) превращало всё вокруг в никогда не существовавшее «ничто».

– Вы сталкивались с ней?

Шаман взглянул на меня как на умалишённого. Уселся поудобнее.

– Был бы тогда я тут? – спросил он.

– А вот это в таком случае что? – я сдёрнул свою перчатку и показал ему ладонь.

Он без интереса осмотрел мою руку и ничего не ответил. Только хмыкнул. Повернув ладонь к себе, с изумлением увидел, что прозрачный шрам на ней исчез. Не мог понять, в какой момент это произошло, возможно, на это повлияло удаление от Тамбея, где обитала Хэдунга.

Ехали дальше. К моему удивлению, я действительно забрался далеко от деревни. И ведь даже не почувствовал усталости – до того меня разогнал азарт преследователя.

– А может быть такая густая тьма, что её становится не видно? – вновь нарушая тишину, спросил я.

– Настоящую тьму всегда не видно, – сказал он. – То, что люди привыкли называть тьмой – отсутствие света, в котором и обитает истинная тьма. Как духи слышат вместо человеческой речи треск костра, так и люди не в силах заметить присутствие духов и принимают их за что-то другое.

– Но ведь болезни – это духи? – уточнил я, вспомнив рассказы Ани о ненецком видении мира. – Почему же вы тогда говорите, их нельзя заметить?

– Потому что Семь Смертей могут увидеть лишь редкие шаманы, – ответил я нянгы. – И я не из таких.

Он повернулся ко мне и сощурил глаза. От его испытывающего взгляда мне стало немного не по себе.

– Либо их могут увидеть те, кто услышал зов духов.

– Может, предков? – переспросил я.

– Нет, духов, – настоял на своём мужчина. – Это называется шаманской болезнью, когда духи выбирают тебя для посредничества. Если ты видел Хэдунгу, ты можешь стать сильным тадебе.

– Шаманом? – рассмеялся я. – Да не могу я быть шаманом, я же даже не ненец.

Как вам такой эффект Папочки? Поехал на раскопки древних останков, узнал в них себя, познал бесконечное-вечное и стал шаманом. Константин Папочка – шаман. Даже звучит смешно. Всё это выглядело как закономерный итог медленного схода моей собственной крыши. Может и не было ничего – ни Хэдунги, ни скелетов, ни говорящих с людьми сияний. Вдруг я вообще уже давно свихнулся и сейчас в лучшем случае просто безобидным дурачком слонялся по тундре. А в худшем – смотрел отсутствующим взглядом в стену, примотанный к креслу-каталке и пускающий тягучую слюну по подбородку.

– Важно только то, что у тебя души сейчас нет, – сказал я нянгы. – Если удастся вернуть её – сможешь обучиться.

– Зачем мне это?

– Чтобы спастись. Дар духов и спасение неразделимы – откажись от одного, и потеряешь другое.

– А как отказаться? – спросил я.

– Как и от любого подарка судьбы, – отвечал шаман. – Чтобы отказаться от удачи, достаточно не протянуть руку и проплыть мимо по течению.