…

Я выпрямился, встретив его взгляд.

- Я хочу стать вашим учеником, мастер Железнов.

Прямо, без реверансов. Григорий слегка приподнял бровь, но не перебил.

- Я умею работать руками. Отец научил плотницкому делу: табуретки, лавки, простую мебель делал с восьми лет. Руки привычные. - Я показал ладони, мозоли были видны даже в тусклом свете лавки. - Могу платить за учёбу, немного, но вперёд заплачу что есть.

Григорий молчал, разглядывая меня. Лицо было непроницаемое.

- Ещё... - я сглотнул, вот эта часть всегда звучала нелепо в моей голове. - У меня есть дар: редкий, но почти бесполезный. Могу наносить метки на свежесозданные предметы: текст, что видят только те, у кого есть «оценка» - специализированные колдуны или одарённые.

Лицо Григория дрогнуло, что-то изменилось в его взгляде - искорка интереса, расчёта? Он распрямился и опустил руки.

- Метки, - повторил он медленно, взгляд заострился. - На свежие изделия, текст.

Пауза. Он провёл рукой по бороде, почёсывая щетину. Потом выдохнул: тяжело, словно принимая решение.

- Присядь, мальчик, - кивнул он на низкую скамью у стены. - Кидай мешок на пол и слушай внимательно.

Я опустился на скамью, мешок сполз с плеча. Дочь Григория замерла за прилавком, глядя на отца с напряжённым взглядом. Григорий скрестил руки, оперся о прилавок: лицо стало жёстче.

- Месяц назад ко мне пришёл человек, дворянин. Точнее не он лично, а один из мелких прихлебателей его, барона Лествицы. Он, по сути, владеет половиной этого квартала и кучей торговых лавок в городе. - Голос стал суше, в нём появилась злость. - Принёс мне счёт, за аренду этой кузни. Говорит, что я должен ему две больших золотых монеты (двадцать златых). За прошлый год, который якобы не платил.

Он сжал кулак на прилавке, костяшки побелели.

- Вранье! Я платил, но расписок у меня нет - старый сборщик податей был честным, записи вел, его слову можно было верить. А вот... сдох от лихорадки полгода назад, новым стал этот барон. И вот: магическим образом записи пропали, срок истёк, долг висит. – на кузнеце появилась усмешка: кривая и горькая. - Доказательств нет, суд не поможет. Барон - влиятельный человек. Его слово против моего, люди старого владельца также не помогут.

Дочь за прилавком опустила взгляд, руки сжались в кулаки на фартуке. Григорий выдохнул, разжимая пальцы.

- Понимаю: сам дурак. - Секунда молчания. - А еще мог бы закрыть кузню и уйти. Но куда? Я двадцать лет вкладывался сюда. Горны, инструменты, репутация. Работаю для гвардии - стабильные заказы, хорошая плата. Просто так не бросишь. - Он потёр переносицу. - Договорились на рассрочку, плачу понемногу, но барон не дурак - понимает, что я у него на крючке. Теперь каждый месяц жму последние медяки.

Он оттолкнулся от прилавка, прошёлся вдоль лавки: шаги тяжёлые, раздражённые.

- А неделю назад приходит другой прихвостень, от того же барона. Заказ, да еще и за мой счет, понимаете ли. - Голос стал ядовитым. - Подарок для сына одного из союзников барона, мальчишке двенадцать стукнет через месяц: совершеннолетие. Нужен короткий клинок: хороший, с изюминкой.

Он остановился, глядя на меня.

- От заказа отказаться нельзя. Барон намекнул: сделаю, получу новые условия рассрочки. Не сделаю - найдут причину выселить, отобрать всё. - Усмешка. - Ловушка, клинок должен быть особенным, чтобы дворянский щенок мог им хвастаться перед другими дворянскими щенками. А как сделать изюминку, когда я простой кузнец без дара, без магии?

Он подошёл ближе, наклонился, глядя мне в глаза.

- И вот ты приходишь, с даром, который может наносить метки: текст на изделии. - Голос стал тише, но жёстче. - Видишь к чему я веду, мальчик?

Я кивнул медленно, сердце забилось чаще.

- Клинок с меткой, - проговорил я. - Именной, чтобы его мог оценить любой с среди дворян с даром, нужной магией или слугой-волшебником.

Григорий выпрямился, кивнул.

- Вот именно: особенность, редкость. Метка мастера и/или имя владельца на клинке - это уже не просто оружие. - Он скрестил руки. - Если ты правда можешь это сделать... если твой дар не окажется пустышкой... то я возьму тебя в ученики. Прямо сейчас.

Пауза. Его взгляд стал тяжёлым, серьёзным.

- Но, если соврал - выгоню и к отцу письмо отправлю, что сын его лжец. Дочка напишет. Ясно?

Я ответил утвердительно. Так-то, мне повезло, как я понял: Григорий Железнов просто не смог бы сейчас позволить себе взять меня в ученики, как бы не хотел. А мой дар все переворачивал, ведь я смогу сразу же помочь ему с его текущими проблемами. Похоже, меня проверят прямо сейчас.

Кузнец отвел меня во внутренне помещение, в свою кузню. Григорий прошёл к горну, сгрёб лопатой свежий уголь из короба, высыпал в жаровню. Взялся за деревянные рукояти мехов и качнул: воздух со свистом влетел в угли, те вспыхнули ярче, жар стал ощутимее. Ещё несколько качков и огонь зашипел, заплясал, стал белым по краям.

- Клади мешок куда-нибудь, не мешайся, - бросил он через плечо, доставая из ящика железный прут толщиной с палец и длиной с локоть.

Я поставил мешок у стены, отступил к наковальне. Григорий сунул прут в жаровню, придерживая длинными клещами, качнул меха ещё раз. Металл начал краснеть, потом желтеть, иногда проскакивали белые искры. Кузнец вытащил прут: конец светился оранжевым, почти белым, положил его на наковальню и взял молот.

Удары: резкие, точные, ритмичные. Не беспорядочная колотьба, а песня: удар, поворот прута клещами, удар, поворот. Искры летели в стороны, осыпались на землю. Металл раскалывался, сплющивался, вытягивался под ударами.

Далее мастер окунул кончик прута в воду: шипение, пар, запах сырости. Достал, одним ударом зубила отрубил крошечный кусок металла размером с ноготь, схватил его другими мелкими клещами и бросил на край наковальни.

- Вот, - сказал он. - Обычный гвоздь, только что выкован, ещё тёплый.

Он положил молот, выпрямился, слегка вытер лоб тыльной стороной ладони, видимо к вечеру кузнец уже порядком устал.

- Нужно пометить его текстом, чтобы, как ты сказал: любой с «оценкой» мог прочесть. Должно быть написано: выкован в такой-то кузне, такого-то года, таким-то кузнецом. - Он скрестил руки, глядя на меня оценивающе. - Покажи, на что способен.

Я подошёл к наковальне. Гвоздь лежал на краю, ещё слегка горячий, но не раскалённый: обычный стальной гвоздь.

Я глубоко вдохнул, сосредоточься и успокойся. Давно не пользовался даром: последний раз ещё дома, полгода назад, когда отец просил пометить табуретку: тогда вырубился аж на сутки. Это не просто: нужно почувствовать предмет, его свежесть, момент создания, вложить в него текст. Не слова вслух, а смысл, а больше даже образ, который станет видимым для тех, кто умеет смотреть глубже.

Я закрыл глаза и протянул обе руки, положил ладони на гвоздь. А после аккуратно взял в руки. Металл ещё тёплый, слегка обжигал кожу. Я представил текст: буквы, значение, намерение. Дух начал уходить: «Выкован в кузне Григория Железнова, квартал Старых Стен, Аргонис...»

Сначала лёгкое головокружение, словно отдал часть себя. Потом настала тяжесть: усталость накатила волной. В голове помутнело, дыхание участилось. Я стиснул зубы, продолжая держать руки на гвозде, вкладывая смысл: кузня, название, место. Текст формировался, невидимый, но реальный, отпечатывался в металле.

Но дальше... Дальше не хватило. «Год» - эта часть текста не пошла, а вместо названия кузни было, по сути, имя кузница. Дух кончился. Я почувствовал, как ноги подкосились, руки ослабли, мир поплыл. Последнее что успел ощутить: гвоздь выскальзывает из ладоней, звон металла о наковальню. Потом накатила темнота.

Я очнулся от резких хлопков по щекам.

- Эй! Мальчик! Очнись давай!

Голос Григория, грубый, встревоженный. Я с трудом приоткрыл глаза: лицо кузнеца надо мной, нахмуренное, серые глаза смотрят пристально. Я лежал на полу кузни, под головой что-то мягкое: мой мешок подложили.

- Жив? - спросил Григорий, разглядывая меня.

- ...да, - выдохнул я хрипло, горло пересохло. - Жив.

Кузнец выдохнул с облегчением, выпрямился. Рядом стояла его дочь с кружкой в руках, протянула отцу. Григорий взял, подсунул мне под губы.

- Пей, не спеша.

Вода: холодная, чистая. Я сделал несколько глотков, откашлялся. Голова гудела, тело ватное, словно неделю болел. Истощение духа - знакомое мерзкое чувство.

- Сколько... я? - пробормотал я.

- Минут пять, не больше, - ответил Григорий, забирая кружку. - Грохнулся как подкошенный, едва руки убрал от гвоздя. Думал, сердце прихватило.

Он поднялся, прошёл к наковальне, взял гвоздь в руку. Повертел его, прищурился, потом достал откуда-то из кармана небольшую лупу с деревянной ручкой, поднёс к гвоздю.

Долгая пауза. Потом он медленно опустил лупу, посмотрел на меня.

- Не соврал, - сказал он тихо, но в голосе слышалась удовлетворённость. - Вижу текст, слабый, но чёткий: «Выкован в кузне Григория Железнова, квартал Старых Стен, Аргонис». Дальше обрывается.

Он подошёл, опустился на корточки рядом.

- Не хватило сил на полный текст? - спросил прямо.

Я кивнул.

- Дух... весь ушёл. На эту часть хватило, на год - нет.

Григорий медленно кивнул, почесал бороду.

- Сколько времени нужно, чтобы восстановиться?

- Сутки, - ответил я честно. - Может чуть меньше, но обычно сутки.

Кузнец задумался, глядя на гвоздь в руке. Потом усмехнулся: криво, но без злости.

- Значит так, Яр Громов. Дар настоящий, это я вижу. Но слабый - пока. - Он встал, протянул руку. - Берёшься помочь мне с клинком через месяц? Нанести полный текст: кузня, год, мастер, место?

Я взял его руку, он рывком поднял меня на ноги. В голове закружилось, но устоял.

- Берусь, - сказал я твёрдо. - Месяц - достаточно. Буду тренировать дух, упражняться. Я думаю, к тому времени смогу нанести полный текст.

Григорий смерил меня взглядом, потом кивнул.

- Тогда договорились: с завтрашнего дня - ты мой ученик. - Он повернулся к дочери. - Аня, веди его наверх, покажи, где спать будет. Пусть отдыхает, сегодня точно с него хватит.

Девочка кивнула, подошла ближе.

- Идём, - сказала она тихо, но уверенно.

Григорий вернулся к наковальне, отложил гвоздь в сторону, взялся за молот. Снова принялся за работу, будто ничего не произошло.

Я последовал за Аней к лестнице в углу кузни, ведущей наверх. Каждый шаг давался с трудом: тело не слушалось, усталость давила. Но я улыбнулся: получилось, я стал учеником кузнеца.

…