Начать решили с электронной почты.
– Так легче получить отказ, – объяснила Румия.
– Если бы они не хотели встречаться, не дали бы свои контакты, – успокоила ее Мадина.
Она написала текст Жанель, и та перевела его на немецкий. Румия отправила письмо Шульцам, приемным родителям Амира и Дамира, и через день пришел ответ. «Герр Петер и фрау Нелли сообщают, что с радостью познакомятся с биологической семьей их детей», – написала Жанель.
– Мы же не биологические, – испугалась Румия. – А вдруг они, когда узнают, не захотят с нами общаться.
– Ничего, объясним. Все люди, все ошибаются, – успокоила ее Мадина.
– Ошибка длиной в тринадцать лет.
– Ты вообще была ребенком, так что не беспокойся. Это не твоя ответственность.
Переговоры по скайпу[180] назначили на завтра.
– Я пас. Мы на Илек на рыбалку с Тимуром едем, – сказал папа.
– Я тоже! – закричал Султан.
– Мы с ночевкой, будем в палатке спать. Не станешь домой проситься?
– Нет, мой папа говорит, что я смелый!
– В общем, Ермек, ты, как всегда, сливаешься, – усмехнулась Мадина.
– Надо у Берика третью удочку взять, – папа сделал вид, что ничего не слышал.
Тимур посмотрел на него, потом на Румию.
– Если нужно, мы можем остаться, – сказал он.
– Поезжай, – махнула она рукой. – Но насчет Султана я сомневаюсь.
Она присела и поцеловала сына.
– А вдруг ты промокнешь, замерзнешь или тебе станет скучно?
– Мам, мы возьмем катер, и папа будет учить меня плавать на лодке. Я буду слушаться! – обнял ее Султан.
– Я же с ним, не волнуйся, – Тимур потрепал его по голове. – Да и погода хорошая.
– Но ночью может быть холодно!
– Куртку и одеяло возьмем.
– А поезжайте вместе! – вмешалась Мадина. – Мы в воскресенье поедем в город и вас заодно довезем.
– Я в воскресенье не могу, – сказал папа.
– А ты там только мешаться будешь, – пробуравила его взглядом Мадина. – Иди в субботу сам.
– Ладно, давайте мы с отцом завтра здесь порыбачим, а в воскресенье с тобой, Румия, поедем, – примирительно подытожил Тимур.
В субботу после обеда, когда мужчины ушли на рыбалку, абика переоделась в чистое платье, взяла тряпичную сумку.
– Ты куда? – спросила Мадина.
– В магазин, хлеб надо купить.
– У нас же в три часа разговор!
– Я не смогу, – абика присела и вдруг расплакалась. – Мне стыдно. Это же я уговорила Ермека отдать их.
– Мам, а может, это к лучшему? Разве они тогда бы жили в Германии?
– А вдруг их там обижают, мы же не знаем, – сказала абика. – Думаешь, там прям все добрые?
– По крайней мере, в Европе с этим строго, – убежденно ответила Мадина.
– Да, я читала, чуть что, лишают родительских прав, – подтвердила Румия. – Абика, останься. И так все ушли, мы вдвоем.
– Ладно, – та повесила сумку на гвоздик. – Айсулу бы сейчас радовалась. Она так их любила.
– Да, они должны о ней знать! – подняла указательный палец вверх Мадина.
На экране сначала появилось напряженное лицо женщины лет пятидесяти с аккуратной стрижкой. Она поздоровалась:
– Саламатсыз ба!
– На казахском выучила приветствие, молодец, – шепнула Румие Мадина. – Наверное, из интернета.
– Guten tag, frau Nelli![181] – сказали они в один голос.
Дальше вступила Жанель, ей доверили быть переводчиком. Она представила всех фрау Нелли. Та закивала и показала собеседникам сидевшего рядом с ней герра Петера, серьезного мужчину в очках.
– Мальчики сейчас подойдут, – на чистом русском сказала она. – Они очень взволнованы. Можете звать меня просто Нелли.
– Вы говорите по-русски? – удивилась Мадина.
– Да, я сама из-под Петропавловска. И казахский немного знаю, мы в поселке дружили с казахами. А муж коренной. Значит, вы тетя, сестра и бабушка. Скажите, а где родители мальчиков?
– Вообще-то мы тоже приемные, – начала Мадина. – Их родная мать была студентка, татарочка – она оставила детей в роддоме, а моя покойная сестра Айсулу их взяла. Она хорошо о них заботилась, но, к сожалению, умерла, когда им было семь месяцев.
Румия закусила губу. Нелли покачала головой и перевела своему мужу.
– Что случилось потом? – спросила она.
– Пришлось отдать их в детдом, – Мадина понизила голос. – Я лежала в больнице, бабушке было сложно самой справиться, а Румия сама была еще ребенком.
– Понятно, – с сочувствием сказала Нелли, и на этой стороне экрана выдохнули.
– А вы давно с ними? – поинтересовалась Румия.
– Мы забрали их из Казахстана в две тысячи втором, они тогда окончили первый класс. Недоверчивые, пугливые были. Потом рассказали, что их обижали старшие дети и некоторые воспитатели. Им пришлось невероятно сложно. Только через год оттаяли.
Румия вцепилась Мадине в руку.
– Вы молодец! – сказала та. – Это большая ответственность – взять двух детей, тем более другой национальности.
– Что вы, это они нас осчастливили. Добрые, хорошие мальчики. А вот и они! – Нелли подвинулась, и на экране появилось лицо подростка с веснушчатым носом.
– Я – Дамир! – помахал он.
Мать сказала ему что-то по-немецки.
– А мы с этой девушкой похожи, – сказал он с легким акцентом и широко улыбнулся.
– Со мной? – показала на себя Румия.
Дамир кивнул. Она часто заморгала, стараясь удержать слезы.
– Мама тоже так говорила. А где Амир?
Дамир, повернув голову, быстро сказал несколько слов.
– Извините, – он развел руками. – Брат пока не готов. Мы были слишком маленькие и никого не помним. Но я рад, что вы захотели нас найти.
Они еще немного поговорили, пообещали обменяться фотографиями.
В конце разговора абика, до этого сидевшая неподвижно, привстала.
– Балам[182], – сказала она дрогнувшим голосом, – мы очень виноваты перед вами и просим прощения. Пусть хранит вас Бог!
Дамир закусил губу, совсем как Румия, Нелли вытерла глаза носовым платком.
Когда они распрощались и экран погас, Мадина помахала перед лицом тетрадкой, как веером.
– Уф-ф, как мешки таскала.
Румия распласталась на диване.
– Мне было ужасно стыдно. А Дамир, какая чистая у него душа! Я бы очень хотела иметь такого брата.
Абика тягостно молчала.
– Самое тяжелое сделано, – Мадина потерла виски.
– Но Амир нас не простил.
– Может, он просто стеснительный.
Когда сели пить чай, Румия рассказала про мать Тимура.
– Бедняга! – воскликнула Мадина. – Теперь понятно, почему он себя так ведет. Он боится, что ты его бросишь.
– Но я никогда не давала ему повода! Ну, пока не уехала.
– А дело совсем не в тебе. Это сидит в нем. У каждого человека свой страх.
Абика, застыв, разглядывала узор на клеенке. Мадина стала убирать со стола.
– Да, мамаша его, конечно, та еще. Как так можно? Родная же кровь! Неужели у нее ничего не екнуло?
– Не осуждай, ты не была на ее месте, – оборвала ее абика, и Мадина странно на нее посмотрела.
Когда Мадина ушла к подруге, абика попросила Румию перебрать сундук.
– Столько старья тут лежит, у самой выкинуть руки не поднимаются, ты посмотри.
Сундук, обитый железом с красным орнаментом, внутри был деревянным. Сверху лежало несколько отрезов тканей, сложенных в прямоугольники, каждый в отдельном прозрачном пакете.
– Это дарят, а я складываю. Вам такое, наверное, не надо, – сказала абика, поглаживая их коричневыми пальцами.
– Дала бы Мадине, она тебе платье сошьет.
– Да они неудобные, скользкие. Я люблю простую ткань, чтоб дышала. Видишь, там внизу большой пакет? – она показала в угол сундука.
– Ага.
– Это мне на смерть.
– Абика! – возмутилась Румия.
– Каждому время придет, чего тут бояться? Соседке тоже сказала – она меня обмоет, если вперед не помрет.
Румия осторожно, будто от этого зависела абикина жизнь, взяла пакет, отложила его и достала выцветшее бархатное пальто с дырявой подкладкой.
– Выкину? – спросила она. – У тебя же есть новое.
– Его мне Айсулу покупала, – с грустью сказала абика. – Ну ладно, чего моль кормить. Сюда на пол кидай все, что не нужно.
Следом Румия выбросила старые платки, скатерти, обвязанные крючком, ненужные отрезы, почерневшие дешевые украшения «под золото», кримпленовые платья, вязаные шапки и стоптанную обувь.
Старенькую кажекей с застежками-узорами оставила, как и висячие серьги с казахским орнаментом. Румия ни разу не видела, чтобы абика их носила. Приложила к ушам, погляделась в зеркало и продолжила разбирать вещи. С десяток тюбетеек – можно раздать. Оранжевое в горошек мамино платье прижала к лицу, вдыхая аромат чего-то смутно знакомого. Положила его отдельно, на стул.
С трудом развязала тугой узелок. В нем были потрепанная распашонка и мыло.
– Это оставь, – торопливо сказала абика.
– Моя? – спросила Румия, разглядывая тонкую белую ткань, местами пожелтевшую.
Абика не ответила.
Перебрав все, Румия аккуратно сложила часть вещей обратно в сундук, остальное вынесла во двор к печке.
Когда вернулась, абика держала на ладони серебряное кольцо с бирюзовым камушком.
– Его носила моя мать.
Румия почувствовала, что сейчас самое время поговорить.
– Как ее звали?
– Фируза, – сказала абика.
Румия вздрогнула.
– Расскажи о ней.
Абика провела по сундуку тряпкой, прищурясь, словно проверяя, не проглядела ли где-то пыль.
– Зачем тебе?
– Я хочу больше знать о нашем роде. Ты всегда говорила маме про какое-то наказание и что нельзя иметь сыновей…
Абика стала поглаживать кольцо, словно черпала в нем силы, чтобы продолжать разговор.
– А может, тебе это знать не надо?
– Нет, я хочу, – Румия упрямо сдвинула брови. – Я устала от этих тайн и молчания.
– Дай мне воды.
Румия сходила на кухню, принесла кружку, подождала, пока абика попьет, и подсела ближе.
– Мне это очень надо. Я опять беременна, и меня мучают кошмары. По ночам ко мне приходит какая-то женщина и говорит про сыновей. Я думала, это мама. Но она на нее не похожа.
Абикино лицо превратилось в скорбную маску.
– Я думала, хоть тебя это не затронет, – глухо сказала она, взяла Румию за руку и стала рассматривать ее пальцы. – Я тебе говорила, ты похожа на мою маму – Фирузу ани. Она была такая же хрупкая и красивая, с зелеными глазами и тонкой белой кожей. Вот так же вéнки просвечивали. Жили они сначала в Казани. Ее отец был богатым купцом, ездил за тканями в Самарканд. Она много о нем рассказывала, но я тогда была молодой и это казалось неважным, теперь уже не все помню.
Румия вслушивалась в каждое слово и чувствовала, что абику, как и ее, охватило волнение.
– Ани рано вышла замуж, тоже в хорошую семью. Родила мальчиков-двойняшек, – Румия на этих словах вскинула голову. – А потом революция, богатых стали раскулачивать, ссылать, расстреливать, – абика помолчала. – У них в семье убили всех мужчин. Ее отца, старших братьев, мужа. Мать, моя бабушка, кинулась с проклятиями на солдат, ее зарубили шашкой, – абикин голос дрогнул. – Когда в дом стали ломиться красные, отец приказал моей ани вместе с няней и сыновьями укрыться в погребе. Бабушка, сколько ее ни уговаривали, прятаться отказалась. Когда на следующий день ани с няней вылезли из погреба, нашли только еле живую служанку. Та и рассказала про то, что случилось.
У Румии перехватило горло, по лицу потекли слезы. Абика снова выпила воды и продолжила, то и дело порывисто вздыхая.
– Они бежали, одевшись в лохмотья и взяв припрятанную еду. Служанка по пути умерла. Добрались в Казахстан. Здесь ани попалась на глаза коммунисту, главному в колхозе. Он принял их в дом, согрел, накормил. И сказал: ты будешь моей женой, но детей твоих я не смогу принять, мне нужны свои, пусть живут отдельно с няней.
У абики прервался голос, и она надолго замолчала.
– Ани мучилась, но понимала, что без его помощи не выживут ни она, ни дети. Она согласилась – с условием, чтобы они не голодали и чтобы она могла их изредка навещать. Коммунист, а это был мой отец Кадыр, пообещал. Их отвезли в другой аул, дали домик. Однажды ани сильно заболела и долго к ним не ездила, – голос абики снова начал дрожать. – Видимо, дети много плакали, и няня пешком привела их к ани, но у той была какая-то заразная болезнь, сыпь, вроде кори. Их к ней не пустили. Накормили и отправили назад вечером. В ту ночь няня и мальчики пропали. Говорят, съели волки, хотя точно никто не знает.
У Румии в голове пробежала какая-то неясная, но очень важная мысль.
– У ани к тому времени уже была дочь от моего отца. Потом родилась я и еще две девочки. Сестры мои тоже умерли рано, но ани горевала только по тем мальчикам. Говорила, что Аллах покарал ее за то, что она отказалась от сыновей, и дает ей только слабых девочек. А когда я родила Айсулу, бабай напился и в первый раз меня побил, и она сказала: терпи, это наша судьба. Я обиделась тогда: почему совершила грех она, а я должна расплачиваться? Потом у меня было несколько мертворожденных мальчиков. Ани почти перестала спать, ее мучили видения о сыновьях. Иногда она забывалась и спрашивала, где они, просила их покормить.
Румия вздрогнула, вспомнив растрепанную женщину-призрака и слова: «Где мои сыновья?»
– Я перестала на нее злиться, – абика шумно выдохнула. – А когда уже после ее смерти родился здоровый сын, я обрадовалась – подумала, теперь-то эта кара меня минует.
Румия удивленно посмотрела на нее.
– Да, у меня был сын Толегéн. Когда он родился, мы раздали всем сладости, деньги, зарезали жертвенного барана. Мальчик был пухленький, черноглазый, я готова была целовать его день и ночь. В год начал болеть. Только выздоровеет, опять. Пошла я к бабке. Рассказала ей всю нашу историю. Она и посоветовала его отдать. Я в крик: ты что, с ума сошла?! А она говорит: чтобы выжил, отдай. Я долго не хотела об этом слышать. В пять лет он худой стал, слабый, еле ходил. Когда начал совсем гаснуть, я сама отвезла его бездетным родственникам отца в город. Бабай меня после этого избил до полусмерти. Но мне было все равно, потому что вот тут, – абика показала себе на грудь, – болело сильнее.
– Ребенок выжил? – прошептала Румия.
– Да. Родственники те переехали на юг – видно, боялись, что мы захотим забрать его обратно. Адреса никому не оставили. Но одна женщина говорила, что видела его взрослым, после армии. Вырос высоким, сильным, – абика улыбнулась сквозь слезы. – Как ваш ата.
– Вы его не искали?
– Нет. Я подумала, что нельзя Аллаха гневить, и сказала бабаю, что он умер. Еще один грех взяла на душу. Главное, чтобы мой сын жил долго и счастливо.
Абика прикрыла глаза. Румия осторожно взяла ее за руку.
– Но ведь мы и его можем найти, через ту передачу.
– Все, сил моих нет, пойду полежу.
Румия долго сидела за столом, складывая все услышанное в голове, как детали конструктора, который любил собирать Султан. Иногда он хотел сделать что-то по-своему, не по схеме, но у него не получалось, и тогда он плакал от досады, разбрасывая кубики, плитки, колесики. Румию тоже сейчас охватило подобное чувство.
Она пошла во двор, к печке. Взяла сухую щепку, подожгла ее, бросила в топку, подождала, пока огонь охватил лежащие внутри дрова, и стала кидать туда ненужные вещи из сундука. Что-то вспыхивало и сгорало быстро, что-то долго тлело, гася пламя, приходилось поджигать заново. Дым, вырывавшийся из трубы, из полупрозрачного, в котором подрагивала старая слива, превращался в густой, черный, смердящий. Закончив, Румия вошла в дом, сняла платье, бросила его в таз для стирки и тщательно умылась.
– Мама, мы поймали карасей и леща! – закричал с порога Султан, держа высоко в руках кукан с рыбой.
– Ай, зачем в дом занес! – заворчала абика.
– Пойдем, я у крана почищу, – повела Румия сына во двор.
– Курам кишки покидайте, они любят, – сказала абика вслед.
Тимур набирал в ведро воду. Румия вынесла доску, положила рыбу на старый столик, ушедший ножками в землю. Стала счищать серебристую чешую.
– Как поговорили с мальчишками? – спросил Тимур.
– Нормально. Дамир такой шустрый, добрый. Амира не видели. Мама у них очень хорошая, из наших, петропавловская.
– Здорово. Ладно, пойду отпилю засохшую ветку у сливы.
Он подал ей ведро и пошел в сарай за пилой.
На вторую ночь Румия снова постелила мужу с сыном на полу, сама легла на кровати. Под утро ей приснилась женщина в длинном платье, и она впервые разглядела ее лицо. Оно было сухим и скорбным, как и вся ее фигура, склонившаяся над чем-то белым. Румия всмотрелась и поняла, что это две распашонки. Увидев Румию, женщина отвернулась.
– Мне жаль, что так случилось, – сказала Румия.
– Я думала, спасу их от голода, – послышался скрипучий голос, от которого всегда замирало сердце.
Румия погладила ее по седым и воздушным, как ковыль, распущенным волосам, по костлявой руке. Потянулась к распашонкам.
– Не трогай! – вскрикнула женщина, и Румия отпрянула.
– Прости, – прошептала она.
– Не надо брать чужое, – тихо сказала женщина, взяла распашонки, взмахнула рукавами и исчезла.