Таню увезли около шести утра. В ту ночь Румия долго не могла заснуть, а когда задремала, раздался стон. Она подошла к Тане. Та приподняла руку и безвольно уронила ее, прохрипев:
– Скорую.
Накинув халат, Румия побежала на первый этаж, перепрыгивая ступеньки. На втором больно подвернула ступню в шлепанце, хромая доскакала до вахты. Тетя Зина спросонья не сразу поняла, в чем дело. Выяснив, что случилось, она набрала «03», назвала адрес и открыла большую железную дверь за решеткой, велев ждать медиков, чтобы проводить их до комнаты.
Врач приехал молодой, пожилая медсестра рядом с ним несла чемоданчик и с одышкой поднималась по лестнице. Они измерили Тане давление, сделали укол и сказали, что нужно в больницу. Наташа покидала в сумку Танины вещи. Тащить ее на носилках с девятого этажа было некому. Врач подставил одно плечо, медсестра – другое, и Таня пошла сама.
– Румия, в черном блокноте телефон мамы, скажи ей, – она еле ворочала языком.
– Хорошо!
Румия не решилась ее обнять, а после отъезда скорой долго думала. Что она скажет ее маме? Вдруг Таня умрет?
Она спустилась и попросила вахтершу позвонить Таниной маме.
– Она знает, я сразу после скорой ей сообщила, – сказала тетя Зина. – Уже, наверно, выехала.
Поднявшись к себе, Румия вскипятила чай, наковыряла ножом топленое масло из толстой пластиковой бутылки, намазала на купленный вчера хлеб. «Раму» и еду девчонок решила больше не трогать. На остановку пошли раздельно.
После обеда, когда все вернулись с занятий, пришла мама Тани. Невысокая, щупленькая, она все время кивала, точно соглашаясь со всем, что ей говорят.
– А Танюшина тумбочка?
– Вот.
– Да-да, спасибо! Можно я возьму ее вещи?
– Конечно. А Таня когда вернется?
– Пока не знаем, нужно ее в Москву на обследование. Возьмет академ. А Танюшин цветок? Она просила забрать домой.
– Вот он, – Румия показала на горшок с крошечным кактусом, рядом с которым стоял бутылек с лекарствами. – Тут ее таблетки.
– Ой, спасибо!
Танина мама сложила все в прямоугольную зеленую сумку.
– Вам помочь донести?
– Нет-нет, она не тяжелая.
– Передавайте Тане привет.
– Да, конечно.
– Интересно, кого на ее место заселят? – сказала Алена, когда Танина мама, беспрестанно извиняясь за беспокойство, ушла. – Хоть бы никого.
– Было бы классно! – ответила Наташа.
Румия стала рисовать кактусы. С колючками и цветами. Много колючек и один цветок. Цветок маленький, колючки большие. Цветок большой, колючки крохотные. В животе заурчало. Она подошла к окну.
– Деньги не трогай, – сказала Алена. – Ты свои десять тысяч давно съела. Мы на днях на новый месяц будем складываться.
– Я не буду с вами есть, – сказала Румия.
– Как хочешь.
Румия взяла из своей сумочки рубли и пошла в магазин. Купила ряженку и батон.
На ужин Наташа, как назло, пожарила картошку. Запах манил, Румия сглатывала слюну. Больше всего ее беспокоило, что все услышат урчание в ее животе. Хотела включить музыку – но магнитофон был Аленин. Пыталась читать – буквы слипались. Спустилась на первый этаж, проверила почту. На каждой площадке ее дразнил новый запах: рыбы, жареных баклажанов, котлет. Она вернулась в комнату, вошла на кухню, где Алена с Наташей уплетали картошку, отрезала кусок от своего батона и понесла его в комнату.
– Ну, тараканов еще разведи! – возмутилась Алена.
Румия мысленно показала ей язык, запила батон ряженкой, почистила зубы и легла спать. С включенным светом это получалось плохо. Стала, как дома, когда не было сна, мысленно перебирать имена по алфавиту. Обычно она засыпала, не доходя до буквы «Б», ведь у казахов чуть ли не каждое второе имя на «А», если оно не начинается на «Гуль».
Абай – осторожный.
Аврора – видела в отрывном календаре абики, имя богини утренней зари.
Адам – слышала в польском фильме, интересно: по-казахски это ведь человек.
Айгуль – лунный цветок, в поселке их пять, нет, шесть, и все веселушки.
Айбопе – лунный ребенок, девочка, с которой абика запрещала дружить: ее мама была гулящей. Хотя при чем тут она?
Айдар – одноклассник, говорит, что его имя переводится как «достойный», а папа рассказывал, что его мать до семи лет носила айдарчик – хохолок на выбритой голове.
Айнур – еще один лунный лучик, казахи так любят луну!
Айсулу – лунная красавица – мама.
Айя – «чудесная», лучшая подруга Айка.
У Румии сильнее засосало под ложечкой, она перевернулась на живот и через мгновение задремала.
В те дни она много спала, пила ряженку или варенец, ела дарницкий хлеб – его хватало надольше, иногда булочки. Попросить деньги у Мадины Румия стыдилась, хотя стипендию задерживали. Водянистым супом или гороховым пюре в универской столовой мог наесться разве что ребенок, а от тамошних беляшей «из вчерашних котят», как шутил Вовка-матершинник, подташнивало. Остаток замороженной конины так и лежал в морозилке, варить ее снова она не решилась.
Когда в среду столовую закрыли на проверку, они с одногруппницами Ирой и Ботой зашли в студенческое кафе «Секундочка». На самом деле, студенты туда забредали нечасто: поглазеть на выпечку, изредка купить самую дешевую булочку с маком, ничуть не свежее столовских, и уж совсем раскошелиться на кусок торта в день стипендии или когда приедешь из дома с родительскими деньгами.
Кафе было небольшим, на несколько столиков. Приятного запаха, как в магазинах выпечки, здесь не ощущалось: его перебил сладкий аромат духов продавщицы Элечки, похожей на рано состарившуюся Снегурочку – с ярко-голубыми тенями на морщинистых веках, волосами цвета яичного желтка, которые были пришпилены сбоку невидимками и накрыты накрахмаленным колпаком, и невероятно тонкой талией, подчеркнутой поясом. Постояв у разрезанных бисквитов и пирожного «картошка» с серым оттенком, девчонки обшарили карманы и сумки и наскребли денег ровно на два коржика.
Элечка любезничала с преподавателем геофака Арсением Борисычем, похожим на сурового полярника из кино: бородатого, с красным носом, прищуром непонятного цвета глаз, в грубой куртке, сросшейся с рюкзаком защитной окраски, и огромных ботинках. Не хватало только заиндевелых ресниц, ружья за плечом и лайки с санями. Арсений Борисыч мужественно жевал пирожок с ливером, запивал его компотом и отвечал глубокомысленными кивками на безудержный треп Элечки, прерывавшийся только вздохами и покачиваниями ее пышной груди. Не отрывая взгляда от собеседника, Элечка взяла у студенток горсть монет, не пересчитывая бросила их в ящик и протянула на салфетке шесть больших, посыпанных сахаром коржиков с волнистыми краями.
Пока Румия переглядывалась с оторопевшей Ирой, маленькая шустрая Бота схватила выпечку и быстро вышла. Румия последовала за ней медленно, как пленный из фильма «Судьба человека», что ждал от фашиста выстрела в спину. Когда Элечка громко рассмеялась шутке Арсения Борисыча, Румия вздрогнула и оглянулась. На них никто не смотрел, и на улице каждая взяла по два коржика. Румие казалось, сейчас выбегут милиционеры с криками «Воры!», поэтому она прибавила шаг и запихнула полкоржика в рот. Сухой непрожеванный кусок едва протолкнулся в горло, обдирая его. Бота, хохоча, давилась рядом. Ира жевала медленно, испуганно вытаращив глаза. Доев коржики, девчонки стряхнули с курток крошки и, не глядя друг на друга, вошли в универ.
На выходные Алена с Наташей уехали домой. Когда за ними закрылась дверь, Румия выждала и включила магнитофон на всю громкость. Она любила тишину, но в эти дни от нее устала. Странно: Таня требовала, чтобы никто не шумел, но при ней гомон не утихал. А стоило Тане исчезнуть, тишина поселилась в комнате, заняв ее место.
Можно было навестить Мадину, но за окном разгулялся ветер, а у Румии немного болело горло. Налив чаю в большую Танину кружку, забытую ее мамой, она выключила музыку, бьющую по мозгам, надела теплую кофту и села читать.
Раздался стук в дверь. Открывать не хотелось. Постучали сильнее. Румия встала, сунула ноги в шлепанцы, подошла к двери. У нее осталась поселковая привычка распахивать дверь не глядя, за которую Алена постоянно ее попрекала. Но на этот раз она спросила:
– Кто там?
– Руми, это я! – послышался знакомый голос.
Когда дверь открылась, в проеме появилась Айка. Ее Айка! Она кинулась обниматься, а Румия застыла, как памятник Чкалову в универе.
– Что, не рада? – Айка обиженно надула губы.
– Нет, я просто глазам не верю! Откуда ты, как?
Теперь Румия сжала подругу в объятьях, потрогала пухлые щеки.
– Это правда ты? Я так соскучилась!
– Я, я, – засмеялась Айка. – Вот, смотри, гостинцев тебе привезла. Абика нагрузила, можно подумать, ты тут с голоду умираешь!
– Почувствовала, наверно.
Сумку внесли на кухню, и на столе, как на скатерти-самобранке, стала появляться еда: пироги с черемухой, эчпочмаки с мясом, масло, творог, малиновое варенье, курт.
– Айка, как ты все дотащила?
– Парень один помог! А ты похудела!
– Я? Не заметила.
– А я поправилась, – Айка оттянула свитер на животе. – Как там мама про нас говорила: вас бы смешать…
– …и разделить поровну! – обе рассмеялись.
Заварили чай, сели за стол. Уплетая пирог, Румия рассказывала про учебу, преподавателей, коржики из «Секундочки». Даже горло болеть перестало. Когда дошла до истории с кониной, Айка возмутилась:
– Офигели! Остаться построить их, что ли?
– Ладно, сама справлюсь. Главное, что у меня есть еда. Айка, какая же ты молодец, что приехала. Давай еще по куску!
– Базар жоқ![82]
Айка отрезала черемуховый пирог, запачкала пальцы и нож начинкой, облизнула, и Румия засмеялась над ее черным языком. Откусила пирог сама и прикрыла глаза:
– М-м-м, вкуснятина! Как там абика?
– Скучает. Я, как приезжаю на выходные, захожу. Недавно помыла ей полы.
– Спасибо! А папа?
– Да ничего, видела пару раз, шутит, как обычно, совсем не смешно. Говорит, на тете твоей женюсь. Я: ага, она вам быстро мозги вправит! Ну это я про себя, конечно, вслух говорить не стала.
Румия прикусила язык и поморщилась.
– На какой тете?
– Да городская наша, Сара апа. Он не знает ее характер! Типа вашей Мадины.
– Ладно. Как там на дискотеке?
Айка поправила брюки на животе.
– Уф, я, кажется, переела! Все разъехались. В клубе одни салаги! Без тебя скучно. А ты здесь куда ходишь?
– У меня универ и общага, и так целый день.
– Ну ты даешь!
После того как была съедена гора еды, запитая чаем с вареньем, Айка вышла на балкон, достала сигарету.
– Ого, – Румия чуть отодвинулась.
– Всегда хотела курить, – сказала Айка, мечтательно выпуская колечки дыма. – Но тебе не советую!
– Хм, деловая! А почему сама начала?
– Покуришь, и так классно становится, на все пофиг.
Айка стряхнула пепел.
– Я тебя не узнаю!
– Да ладно, – засмеялась она, и Румия успокоилась.
Ямочки и задорный взгляд напомнили прежнюю Айку.
– Пошли прогуляемся! – Айка поискала, куда бросить бычок, выглянула с балкона и кинула вниз.
Она деловито покрутилась у зеркала, взяла лак Алены.
– Ой, только чужие вещи не трогай. А то столько воплей будет.
– Понял, не дурак, – Айка вытащила из кармана ярко-красную помаду, накрасила губы и, выпятив их, послала воздушный поцелуй своему отражению. – Я готова к покорению космоса!
Они прошлись по асфальтовым дорожкам вокруг общежития, купили жвачки в ларьке. Когда проходили мимо скамейки, где сидели темноволосые девушки, Айка помахала им, как старым знакомым:
– Сәлем! В общаге живете?
– Да, а вы? Мы вас что-то раньше не видели, – сказала девушка с фигурой борчихи.
– Я только приехала из Актобе. А Румия здесь живет. Я Айка.
– Бибигуль, можно Бибка, – протянула та руку.
– Зарина, – представилась эффектная девушка с длинными волосами, и Румия вспомнила, как парни заигрывали с ней на вахте.
– Василя́, – сказала светленькая.
Через полчаса Румия с Айкой шли к новым знакомым в гости на шестой этаж левого крыла общежития. Здесь жили студенты филфака – русского и татаро-башкирского отделений. Комнаты были устроены по-другому: секциями с кухней на этаж.
– О, тут повеселее! – обрадовалась Айка. – Вот это общага, понимаю!
В кухне одна девушка мыла посуду, вторая мешала что-то в сковороде, третья снимала пенку с супа.
– Чё готовим? – спросила Айка.
– Пойдем, – шепнула Румия и дернула ее за рукав.
– Да ладно, чего стесняться?
За следующие полчаса Айка уговорила всех накрыть общий стол на кухне. Каждый принес что мог: Бибигуль – печенье, Зарина – орскую тушенку, невысокая Оля из комнаты напротив – медовые соты (сказала, что ее родители держат пасеку), а Румия сбегала за абикиными пирожками. На шум пришли и парни. Кудрявый Шер поделился маленькой баночкой с черной икрой, на самом деле темно-зеленой («Мне из Атырау дядя передал»). Санька, крепкий блондин в закатанных штанах, – сушеной рыбой с пивом. На большое общее блюдо выложили дымящуюся картошку и тушеное мясо. В маленькую треснувшую тарелку нарезали соленые огурцы. Включили магнитофон. Румие после обеда есть не хотелось, а Айка пробовала все.
– Праздник живота! – сказал Санька с набитым ртом.
Зарина намазала икру на тонкий кусочек хлеба и подмигнула кудрявому:
– Шер, познакомишь с дядей?
Затем, откусив немного, поморщилась:
– Не понимаю, и что в этой икре такого? Да наша жареная, из налима, и то лучше.
Поев, переместились на кухню, врубили магнитофон.
– Аиша, Аиша![83] – чувственно надрывался певец.
– Аиша, Аиша! – кричали все.
Айка выплясывала посреди кухни. В этот вечер она участвовала во всем: придумывала игры, гадала на картах, рассказывала страшные истории. Под конец вытянула бумажку с заданием, которое сама же и придумала, и крикнула в окно под всеобщий хохот:
– Я хочу сырого мяса!
На прощанье все обнимались с ней как с лучшей подругой, звали в гости, записывали адрес, если вдруг окажутся в Актобе.
– Румию мою не оставляйте, – наказала она, и все закивали.
Айку пошли провожать до первого этажа. Здесь опять целовались, прощались и обещали помогать.
Перед сном она покурила, намазалась кремом и легла на кровать Тани.
– Руми, а тебе кто-нибудь нравится здесь из пацанов? – спросила она в темноте.
– Да я как-то не смотрела на них, – Румия представила кудрявого Шера и плечистого Саньку и ничего не почувствовала.
– Ну ты даешь! А меня знаешь кто провожал с дискотеки? Жорик!
– Это который к Баталовым приезжал с города?
– Ага!
Румия вспомнила парня, который однажды звал их кататься на мотоцикле.
– Он дерзкий такой. Как его реально зовут?
– Жарас. Наши его боятся. Пытались рыпнуться – он таких ребят привез!
– Ты там поосторожнее с ним!
– Он с девушками вежливый. Не то что поселковские дураки.
Румия вдохнула побольше воздуха и спросила, стараясь сделать голос равнодушным:
– Азамат пишет?
– Редко. Про тебя все время спрашивает. Да я уж совсем о нем забыла.
Наболтавшись, они пожелали друг другу спокойной ночи. Глаза у Румии стали слипаться, и тут послышался шорох. Кто-то скребся со стороны окна. Она привстала. Тихо подошла к шторе. Звук прекратился. Она пошла назад и услышала шорохи снова.
– Айка, – шепотом позвала Румия.
Подруга не отвечала.
– Айк, – пришлось трясти ее за плечо. – Просыпайся!
– Чё-о? – раздался сонный голос.
– Там кто-то шуршит.
– Да фиг с ним!
– Ну пожалуйста, я боюсь!
Румия включила свет, и только тогда Айка встала. Сначала стало тихо, но через полминуты под окном зашевелился кусок обоев. Айка схватила тапку и с размаху ударила по нему. Из-под обоев упала мышь. Румия вскрикнула. Мышь была маленькой и красивой, с черными глазками. Айка подняла ее бездыханное тело за хвостик и понесла в мусорку.
– Фу, – поморщилась Румия. – Бумажкой бы взяла. Вдруг она больная?
– Зараза к заразе не пристает.
Айка вытерла пальцы о сорочку, завалилась в кровать, и через пару минут раздался храп. Поворочавшись, Румия пошла в кухню читать.
Утром Айка уехала на вокзал. Румия смотрела в окно на голые деревья и думала об абике, которая тоже сидит одна, и о папе, над чьими шутками никто не смеется. Полежав с полчаса, встала, умылась и пошла в левое крыло. Айка сказала, там свои. Значит, Румия тоже должна стать для них своей.