К выпускному дню в Театральном Училище Вацлав и Элеонора начали готовиться заранее. Уезжая из Петербурга, отец дал Вацлаву сто рублей. На эти деньги можно было купить добротную дорогую одежду. Вацлаву нужен был не только костюм на выпускной праздник, но и повседневная одежда, которой у него не было, так как все годы учёбы в Училище он носил школьный мундир. Вацлаву надо было купить пальто, костюмы, рубашки, галстуки, шляпы, перчатки, обувь. Ему нравился магазин «Жокей-клуб» по адресу: Невский проспект, дом 40. В этом же доме находился знаменитый кондитерский магазин «Абрикосов и сыновья», а также редакция журнала «Новое время». Хотя магазин «Жокей-клуб» был дорогим, так как вся его одежда привозилась из Лондона, Элеонора не возражала, так как сама учила своих детей, что артисту очень важно быть хорошо одетым. Видимо, Вацлав не очень доверял своему вкусу, так как привык к мундиру (о чём он с иронией пишет в своём Дневнике), поэтому просил свою сестру Броню сопровождать его при покупке одежды.
Невский проспект, дом 40. Слева вход в магазин «Жокей-клуб». Начало XX века. В настоящее время в этом доме находится Комитет по культуре Санкт-Петербурга
Но, тем не менее, первой заботой Вацлава была не его повседневная одежда, а танцевальная. Он хотел, чтобы всё было заказано заранее, чтобы быть уверенным, что уже на следующий день после окончания учёбы, он будет готов приступить к работе как артист.
И вот настал день выпускного праздника. Воскресенье — 20 мая 1907 года. Солнечным утром Вацлав Нижинский последний раз надел свою школьную форму и в десять часов занял свое место среди других выпускников, чтобы пройти в часовню Училища. Мальчики и девочки стояли вместе на своей последней школьной мессе. Здесь же в часовне находились учителя, директора, взволнованные родители и друзья. Вацлав прошел к Большому алтарю и, склонив свою каштановую коротко стриженную голову, поцеловал золотой крест с драгоценными камнями. Все поздравляли выпускников, а затем они отправились в столовую на праздничный обед — последний обед в Училище.
Впервые они могли говорить и шутить, не опасаясь дисциплинарного взыскания в столовой. Они смеялись и пели до тех пор, пока не пришло время занять свои места в большом зале женского отделения Училища, где всегда проводились выпускные вечера. Толпа открыла дорогу выпускникам, юноши прошли в одну сторону, девушки — в другую.
Большой музыкальный зал в женском отделении Училища, где проходили торжественные мероприятия. Начало XX века
Церемония была очень торжественной. Длинный красный ковёр был расстелен по всей ширине зала. Под огромным портретом Царя Николая II стоял длинный стол, задрапированный тяжёлым зелёным бархатом. За столом сидели директор Императорских Театров Теляковский, инспектор, инспектриса, преподаватели. Перед ними были разложены награды для наиболее отличившихся учеников и дипломы для всех выпускников. Когда все замолчали, раздался голос инспектора. Прозвучали имена тех выпускников, кто попал в призовые списки и удостоился особых почестей. Богатые издания русских или зарубежных авторов вручались лучшим выпускникам, окончившим Училище с первой наградой. Когда назвали имя Нижинского, он вышел вперёд, чтобы получить свой диплом, похвальный лист, красивое Евангелие, собрание сочинений Достоевского, сто рублей из стипендии Дидло и ещё сто рублей, выдаваемых каждому выпускнику. Каждый из награждаемых удостаивался овации.
По традиции, отдав дипломы и награды своим матерям, выпускники отправлялись по классам, где их ждали педагоги, которые приветствовали их как новых артистов балета Императорского Театра. После этого юноши переодевались в свои новые выпускные костюмы, а девушки в новые праздничные платья, оставив свою школьную форму навсегда в Училище. Затем все торжественно спускались по ступеням мраморной лестницы, по обеим сторонам которой стояли родственники и друзья выпускников. Девушкам дарили огромные букеты цветов.
После церемонии юноши и девушки, теперь уже не воспитанники, а артисты, в элегантных нарядах, сшитых по случаю окончания Училища, садились в дорогие экипажи, поджидавшие их, и отправлялись кататься по улицам Петербурга, чтобы показать себя. Каждый выпускник должен был обязательно посетить свою церковь и испросить Божьего благословения, поблагодарив за полученную щедрость. По свидетельству Анатолия Бурмана, именно он сопровождал Вацлава в этой праздничной поездке.
Сначала экипаж Вацлава отправился в Англиканскую церковь Иисуса Христа на Английской набережной, дом 56. В этой старинной церкви, скрытой за фасадом особняка, с прекрасными английскими витражами и уникальным органом, Вацлав совершил свою благодарственную молитву. После этого Вацлав решил поехать в православную церковь.
Современный вид фасада дома № 56 на Английской набережной, где с 1794 по 1919 гг. действовала Англиканская церковь Иисуса Христа
Современный интерьер бывшей Англиканской церкви. Сохранились готические витражи и единственный в России английский орган XIX века
Вацлав и Толя поехали в одну из самых посещаемых и любимых церквей Петербурга — в Церковь иконы Божией Матери «Всех Скорбящих Радость», которая находилась на территории Императорского Стеклянного завода на Шлиссельбургском тракте (ныне — проспект Обуховской Обороны, 22). В эти годы, здесь, при часовне, проживала известная Матрона Петербургская. Вацлав хотел приложиться к знаменитой чудотворной иконе Божией Матери с грошиками, которая хранилась в этой церкви. Но, когда они уже подъезжали к Стекольному заводу, произошёл неприятный случай. Несмотря на то, что их красивая карета была совсем новая, одна её рессора вдруг заскрипела, и сторона, на которой сидел Вацлав, опустилась, а где сидел Толя, поднялась. И так, карикатурно, они подъехали к церкви. Мгновенно их окружили нищие, прося о подаянии. Одна старая нищенка, взглянув на карету, с ужасом отпрянула. «Чья карета?» — спросила она. «Моя» — засмеялся Вацлав, стоя перед ней счастливый и прямой как струна. «На какой стороне был ты?» — спросила старуха. Вацлав рассмеялся ещё громче: «На той, что внизу!». «Бедный мальчик! Это плохая примета! Всегда, в момент твоего величайшего триумфа, трагедия будет портить тебе всё! На пике твоей славы трагедия затмит тебя!» — печально сказала нищенка. Счастливые глаза Вацлава потухли, от этого предсказания мурашки поползли у него по спине. Но, когда Вацлав вышел из церкви, карету уже поправили, и он снова повеселел, забыв про ужасное пророчество, решив, что старуха была просто сумасшедшей и эта неприятность не может испортить его счастливый день.
Церковь иконы Божией Матери «Всех Скорбящих Радость». Построена в 1898 г., закрыта в 1932 г., разрушена в 1933 г., восстановлена в 2017–2020 гг. Фото 1898 г.
Пока Вацлав и Толя катались по городу, их семьи уже подготовили праздничный ужин в честь нового артиста балета Мариинского театра — господина Нижинского. По утверждению Бурмана торжество проходило у него дома. Бронислава же уверяет, что праздник проходил в их маленькой квартирке, открещиваясь от дружбы с Бурманами. Но зная, что в это время семья Нижинских жила в одной из своих самых дешёвых квартир, где у Вацлава не было даже своего угла, вряд ли они могли принять в ней много гостей. Поэтому я более склонна верить Бурману в этой ситуации. Как бы то ни было, но когда Вацлав и Толя вернулись, их уже ждал накрытый стол. Все любимые блюда Вацлава были включены в приготовленное пиршество, это был его день и его праздник! Но обе матери и сёстры продолжали суетиться вокруг стола, чтобы угодить Вацлаву и выразить своё восхищение им. Томаша на этом празднике не было. Дав Вацлаву сто рублей, он уехал из Петербурга сразу после экзаменационного спектакля. На выпускной праздник сына отец не приехал.
После кофе отец Бурмана предложил Вацлаву и Толе дорогие сигары, так как посчитал, что они уже взрослые мужчины. Так как Вацлав выпил немного вина и был слегка пьян, то когда он взял сигару и несколько мгновений попыхтел ей, он вдруг стал жутко зеленовато-жёлтым, как тогда, когда Розай чуть не убил его. Матери в панике засуетились вокруг Вацлава, который лежал с запрокинутой головой — зелёный и одуревший в свой праздничный день. Вацлав никогда в жизни не курил! Его пичкали домашними средствами, пока он снова не стал похож на себя, а потом предложили прогулку в Летнем саду. (Ещё один плюс в пользу версии Бурмана. Квартира Нижинских находилась на Васильевском острове — далековато от Летнего сада).
На прогулке Вацлав пришёл в себя. Но, так как он впервые вышел гулять в городском костюме, он чувствовал себя не в своей тарелке. От смущения он громко смеялся. Ему казалось, что прохожие оборачиваются на него, потому что он нелепо выглядит, а не потому что он хохочет на весь парк. Кроме того, у него была ещё трость! Вацлав совершенно не знал, как ей пользоваться. Что с ней делать? В итоге он стал как великий мим стучать тростью по дорожке перед собой, изображая слепого. Все смеялись всё сильнее и сильнее, слёзы текли из глаз, а Вацлав всё никак не мог успокоиться. Он смеялся громче всех, всё напряжение всех девяти лет учёбы вырвалось наружу — это была почти истерика. Выплеснув, наконец, накопившиеся эмоции, все отправились домой и праздник продолжился до утра.
Из Дневника Вацлава Нижинского: «Я кончил школу 18 лет. Меня выпустили наружу. Я не знал, как быть, ибо не умел одеваться. Меня приучили к мундиру. Я не любил платий городских, а поэтому не знал, как их надо надевать. Я думал, что сапоги с большими подметками есть красивы, а поэтому купил сапоги с большими подметками. Я хочу описать мой выпуск. Я был выпущен. Я чувствовал свободу, но эта свобода мне была страшна. Я получил в награду за хорошее ученье евангелье с надписью моего учителя закона божия. Я не понимал этого евангелия, ибо оно было написано по-латыни и по-польски. Я очень плохо говорил и читал по-польски. Если бы мне дали евангелие на русском языке, я бы понял легче. Я начал читать и бросил. Я не любил читать евангелие, ибо оно мне было непонятно. Книга была красивая и печать богатая. Я не чувствовал евангелья. Я читал Достоевского. Достоевский мне давался легче, поэтому я читал, проглатывая. Проглатывание было великое…».
Через два дня, 23 мая 1907, года Вацлав Нижинский подал прошение в контору Императорских Театров об определении его на действительную службу артистом балетной труппы.
Прошение Вацлава Нижинского в контору Императорских Театров от 23 мая 1907 года. Копия из личного архива автора. Публикуется впервые. (Источник: РГИА, фонд 497, опись 5, дело 2223)
Выписка из Журнала распоряжений по Императорским Санкт-Петербургским Театрам об определении Вацлава Нижинского на службу в балетную труппу. Копия из личного архива автора. Публикуется впервые. (Источник: РГИА, фонд 497, дело 2223)
Предписанием от 25 мая 1907 года Вацлав Нижинский был определён в балетную труппу с 1 июня 1907 года с содержанием 780 рублей в год, в виду выдающихся способностей к танцу.
Жалование 780 рублей в год соответствовало чину корифея. Были лишь единичные случаи в истории Училища, когда выпускник или выпускница получали чин выше артиста кордебалета. Обычный размер жалования кордебалетного танцовщика или танцовщицы после окончания Училища составлял 600 рублей в год.
Интересно, что В. М. Красовская, которая ознакомилась с Прошением Вацлава Нижинского в контору Императорских Театров (так как даёт ссылку на него в американском издании своей книги), дословно цитирует его и пишет очень интересный комментарий в своей характерной манере, намёком подчёркивая тупость Нижинского. А именно: «Пора ученичества кончилась в тот майский день, когда он (Нижинский) написал под диктовку канцеляриста, подчеркнувшего голосом все прописные буквы в словах: „Окончив полный курс…“» — далее полная цитата этого прошения. Но мы же видим, что этот документ напечатан! Это формуляр, который надо было только подписать! Причём, видимо, пересылаемый по почте. То есть Красовская фактически делает фальсификацию, подталкивая своих читателей к мысли, что Нижинский мог писать без ошибок только под диктовку и следуя голосовым подсказкам диктующего. Для профессора, историка балета — фальсификация фактов недопустима, особенно если речь идёт о фактах, которые искажают правду об исторической личности. Хочу ещё раз напомнить, что В. М. Красовская — международный авторитет, и Ричард Бакл, Шенг Схейен и другие более поздние авторы постоянно цитируют или ссылаются на неё. Но сегодня, спустя 50 лет после того, как В. М. Красовская написала свою книгу, все архивы открыты, и с ними могут ознакомиться все желающие.
А всеми признанный биограф Ричард Бакл уверяет, что по окончании Училища Нижинский был зачислен «малооплачиваемым артистом кордебалета». Это тоже является ложной информацией, так как будучи артистом балета, Нижинский НИКОГДА не танцевал в кордебалете! И тут два варианта: либо Бакл некомпетентен, либо это — намеренная ложь, которой Бакл подталкивает своих читателей к расхожему выводу, что своей карьерой Нижинский обязан сильным мира сего, которые вытащили его из кордебалета. Оба варианта не делают чести автору
Но давайте оставим биографов-фальсификаторов и вернёмся к Гению Вацлаву Нижинскому.
В конце мая 1907 года, Вацлав Нижинский окончил балетное отделение Санкт-Петербургского Императорского Театрального Училища и был принят на службу в Императорский Мариинский театр в качестве артиста балета в чине корифея.
Вацлав был горд. Теперь он — взрослый мужчина, глава семьи. Он очень надеялся, что страдания любимой матери из-за постоянной нужды, насмешки отца, злобная зависть и травля одноклассников, неудача в его первой школьной любви и другие его горести остались позади. И хотя свалившиеся на него свобода и в то же время ответственность, при полном отсутствии жизненного опыта, страшили его, так как он много лет жил в интернате, где не было никаких житейских забот, всё же он мечтал и надеялся, что впереди его ждёт только светлое будущее — служение искусству Танца, успех, романтика, любовь, благополучие. И Вацлав, конечно, не подозревал, что закончилась только первая часть его драматической жизни, что страшное пророчество уже нависло над ним, и за свой Божественный Дар и всемирную славу он заплатит страшную цену.
Здесь я почти подхожу к окончанию своей первой книги, охватывающей период детства и школьных лет Гения Вацлава Нижинского. Далее я расскажу о следующем периоде фантастической и трагической жизни Нижинского. О его триумфах и падениях. О том, что уже через два года сражённый Париж будет лежать у его ног. О его исковерканной личной жизни. О жестоких интригах в театре. И, конечно, о его Божественном Даре. О Гении Танца. О Боге Танца, как скоро станут называть Нижинского. О том, каким беспощадным будет Бог Танца к самому себе в своём стремлении достичь ещё большего совершенства. И о том, что в повседневной жизни, вне сцены, Бог Танца будет оставаться всё тем же скромным молодым человеком с добрым, любящим, щедрым, верным сердцем.
Но перед тем, как закончить эту первую книгу, вместо заключения я дам общую характеристику личности 18-ти летнего Вацлава Нижинского. Его психологический портрет, его убеждения, его взгляды на жизнь, творчество, любовь, религию. Также опишу его антропологические данные, его уникальные творческие и физические способности.
Портрет восемнадцатилетнего Вацлава Нижинского (вместо заключения к книге I)
В этой заключительной главе, в качестве итога моего исследования первого этапа жизни Гения Вацлава Нижинского, я хочу представить своим читателям его портрет в 18-ти летнем возрасте.
Также, для сравнения, я хочу ещё раз привести цитаты известных современников и биографов Нижинского, на которых до настоящего времени основывалось общественное мнение и историческая память о нём.
Итак: Вацлаву 18 лет, он только что окончил с похвальным листом Санкт-Петербургское Императорское Театральное Училище и стоит на пороге начала своей карьеры в Мариинском театре в качестве артиста балета. Он весь полон надежд на будущее: учёба закончилась, и теперь он сможет полностью, без остатка, отдаваться своему Искусству и совершенствоваться в нём. Как танцовщик он уникален. По своим способностям к танцу он настоящий сверхчеловек. Театр ещё не знал артиста такого уровня. Нижинский уже известен по всей России как танцовщик-вундеркинд, но он не любит шумихи вокруг своего имени и остаётся очень скромным, даже застенчивым молодым человеком. В этом возрасте он до конца ещё не понимает уровень и значение своего дарования для искусства и имеет заниженную самооценку, которая сформировалась у него из-за бесконечных насмешек и унижений со стороны однокашников, безразличия отца и требовательности матери.
По своей природе Нижинский — перфекционист, он всегда недоволен собой, он считает, что предела для совершенствования не существует. Он — великий труженик. Уже обладая феноменальной техникой исполнения классического танца, Вацлав упорно, каждый день, тренируется у балетного станка, оттачивая своё мастерство. Также он занимается гимнастикой и силовыми упражнениями с двухпудовыми гирями. И ежедневно, в любых обстоятельствах, делает сто медленных подъёмов корпуса для укрепления мышц пресса.
Обладания только виртуозной техникой танца Нижинскому недостаточно, он начинает искать свой путь в Искусстве. К своим 18-ти годам Вацлав уже пришёл к пониманию, что в Танце важнее всего артистизм, гармония и красота, а техника существует только для того, чтобы осуществлять свои творческие идеи и замыслы. А тело танцовщика — это всего лишь музыкальный инструмент, с помощью которого можно сделать музыку видимой. Кроме того, Вацлав уже попробовал свои силы в качестве балетмейстера. Его работа с детьми и танцы, поставленные им, выявили в нём выдающийся талант хореографа.
Будучи в душе настоящим Художником, в жизни Вацлав сталкивается с трудностями, которые ему предстоит преодолевать. В свои 18 лет Нижинский является главой большой семьи. Теперь его заработок — единственный доход, отец больше не будет помогать им, посчитав, что они вполне могут прожить на жалование Вацлава. Однако на свои скромные 65 рублей в месяц Вацлав должен снимать квартиру и содержать мать, младшую сестру, старшего брата-инвалида и себя. Как у артиста у него немалые расходы, он должен хорошо одеваться, чтобы прилично выглядеть, хорошо питаться, чтобы выносить тяжёлые физические нагрузки балетного танцовщика. Вацлав понимает — чтобы прокормить всю семью, ему придётся подрабатывать учителем танцев, хотя это и будет занимать его время и силы, но выбора у него нет, потому что он очень хорошо знает, что такое бедность и нужда. Ему приходилось даже продавать свои личные вещи, чтобы купить еды. Он вырос в семье, в которой никогда не было уверенности в завтрашнем дне, никто не знал когда и сколько отец пришлёт денег и пришлёт ли вообще. Теперь Вацлав должен будет так обеспечивать свою семью, чтобы нужда никогда не вернулась к ним, чтобы его мать была счастлива.
С самого раннего возраста Вацлава мать передала ему страх перед голодной смертью — результат её собственного потрясения детства, когда она почти одновременно потеряла обоих родителей. Причём мать Элеоноры, бабушка Вацлава, умерла лишь потому, что дети не понимали, что человек может умереть всего за несколько дней, если будет отказываться от воды и еды. Чувство вины, что она не уберегла собственную мать от смерти, всю жизнь преследовало Элеонору. И ответственность за собственную жизнь Элеонора переложила на Вацлава. Она с детства внушала сыну, что может умереть с голоду, если он будет плохо заботиться о ней. Всю свою сознательную жизнь Вацлав нёс эту ответственность за свою мать.
Пока Вацлав учился в закрытом учебном учреждении и жил в интернате, он был ограждён от каких-либо житейских хлопот, и свалившаяся на него ответственность за всю семью была нелегка для него. Он писал: «Я не знал жизни». Но, вообще-то в то время 18-ти летние мальчики из хороших семей были совершенно не обязаны содержать свои семьи. Это была забота их отцов — глав семейств. А мальчики должны были учиться и искать своё место в жизни. Отцы их вводили в общество, направляли. Учили общаться с женщинами. Так, например, было в семье Анатолия Бурмана, отец которого был пианистом и принимал самое ответственное участие в жизни своего сына. А Нижинскому не повезло — у него была совсем другая семья. И, тем более, Вацлав отчаянно нуждался в старшем мужчине — отце, в его любви, поддержке и одобрении, но его родной отец — подлец, он предал Вацлава и всю семью. Нижинский не простит своего отца за это предательство, особенно за свою мать, которую Вацлав любил больше собственной жизни и был готов ради неё на любые жертвы. Вацлав с огромной нежностью относился к своей матери, очень жалел и уважал её и был очень благодарен, что мать вырастила его одна в сложных жизненных обстоятельствах и он стал артистом Императорских Театров. Вообще Нижинский был очень благодарным человеком.
Несмотря на свою сверхчувствительную натуру и «шопеновскую» внешность, к 18-ти годам Вацлав уже очень многое пережил. Трагическое покушение на свою жизнь в 13 лет, организованное его одноклассниками, в результате которого он получил тяжелейшую травму с разрывом печени и обширным внутренним кровотечением. Получив эту травму, Вацлав пережил клиническую смерть и пробыл в коме пять суток. Врачи не оставляли матери надежды и надеялись только на чудо. И Чудо свершилось — Вацлав не только выжил, но и физически восстановился. Благодаря своей невероятной силе воли («Я человек большой воли» — позже написал Вацлав), он научился снова есть, ходить, а затем и танцевать. Причём танцевать так, что стал Богом Танца — величайшим танцовщиком в истории. Также глубокие шрамы в его душе оставили страшные события революции 1905 года и самоубийство Сергея Легата, которого Вацлав буквально боготворил и считал одним из лучших людей, которых он встречал в жизни. И всегда в сердце Вацлава открытой раной была психическая болезнь брата Станислава. Чувство вины перед Стасиком, что из-за болезни брат не может жить дома, в семье, никогда не оставляло Вацлава.
После травмы, полученной в Училище по вине одноклассников, Вацлав никого не обвинял и всех простил, он ни на кого не держал зла. Даже своей жене, позже, он расскажет, что получил травму сам, упав и ударившись о скамейку во время неудачных пируэтов. Правду Ромола узнает только через несколько лет после смерти Вацлава. Своей жене он всегда говорил, что нет людей злых, есть только глупые, которые не понимают, что они делают. К сожалению, его доброту, великодушие и всепрощенчество многие воспринимали как слабость. И всё же, если обидчики слишком уж распоясывались, Вацлав мог ввязаться в драку и кулаками отстаивать своё место под солнцем. Особенно в раннем детстве. Взрослея, он стал более сдержан. Физически Нижинский был невероятно силён, равных ему в балетной среде не было.
Однако после преступления, которое чуть не стоило Вацлаву жизни, травля от некоторых его одноклассников не прекратилась и продолжалась до окончания школы. Таланту Нижинского завидовали и видели в нём преграду для развития собственной карьеры. С одной стороны, за годы учёбы, Вацлав свыкся с этой злобной завистью, но в то же время он страдал от этого и не понимал: за что? Ведь он никогда никому не делал ничего плохого. Он любил людей и хотел, чтобы они любили его в ответ. Но его Гений всегда стоял между ними. При этом любое проявление дружбы и участия Вацлав всегда принимал с благодарностью, так как привык, что ему многие завидовали. Он очень ценил доброе отношение к себе. Именно этой его особенностью в дальнейшем и воспользовались в своих корыстных целях сильные мира сего.
Несмотря на то, что абсолютно все биографы пишут, что уже с юности Нижинский был нелюдимым, замкнутым и ни с кем не дружил — это является ложью. Да, он замыкался в неблагоприятной и враждебной обстановке, а в стрессовой ситуации даже мог впасть в ступор, но с доброжелательными людьми он общался с удовольствием. Вацлав умел дружить — он был верным и преданным. Анатолий Бурман оставил свидетельство, что как друг Вацлав был совершенно безупречен все годы их дружбы, даже когда находился на вершине своей мировой славы.
К моменту окончания Училища Вацлав уже имел круг общения вне школы, особенно благодаря урокам танцев, которые он начал преподавать ещё будучи школьником. В свои 18 лет Нижинский был очень общительным и легко находил общий язык с людьми из разных слоёв общества. В этом возрасте, в личном общении, Вацлав был приветливым, улыбчивым, обаятельным, искренним, добрым. «Я улыбался всегда. Я любил улыбаться всем. Я любил всех» — напишет он об этом времени. В комфортной среде — дома в семье, с друзьями, Вацлав обычно был весёлым, озорным, с неуёмной фантазией в придумывании всевозможных активных и смешных игр. Он был неиссякаемым источником юношеских затей и приключений, иногда довольно рискованных. Но, если уж Вацлав что-то задумал, то отговорить его было невозможно. (Сила обаяния личности Нижинского была так велика, что даже тяжёлая 30-ти летняя болезнь так и не смогла стереть её. Об этом остались свидетельства очевидцев, кто общался с Нижинским в конце его жизни).
Нижинский обладал великолепным чувством юмора и редким остроумием. Он был очень наблюдательным и мог буквально в нескольких словах дать смешную и точную характеристику какому-либо событию или явлению. Часто в своих шутках Вацлав использовал игру слов. Он любил смешить всех вокруг, особенно девушек.
Начиная с подросткового возраста Вацлав начал испытывать интерес к девушкам. «Самый здоровый интерес», как написал Анатолий Бурман. Уже с 14–15 лет Вацлав постоянно влюблялся. В соседскую девочку, в девушек из Училища, в своих учениц, которым преподавал танцы. Самая большая его школьная любовь — Тоня Чумакова, расставание с которой нанесло ему душевную травму. Взрослея, Вацлав испытывал к девушкам, в которых был влюблён, отнюдь не платонические чувства, как откровенно он описывает в своём Дневнике. По своей природе Нижинский был кинестетиком и, по всей видимости, обладал повышенной тактильностью, чувственностью, страстностью и повышенной половой конституцией в целом. (На высокий уровень тестостерона у Нижинского косвенно может указывать тот факт, что он очень рано начал терять волосы и уже к 23-м годам у него появились заметные залысины). В подростковом и юношеском возрасте Вацлав пытался контролировать своё либидо, интенсивность которого приносила ему страдания. Он испытывал чувство вины, считая, что это может ухудшить его танцевальные способности и старался усилием воли обуздать свою природу, но довольно безуспешно. «Я видел много красивых женщин, которые кокетничали… я любил воображать о женщинах…» — признавался Вацлав. Все его юношеские фантазии были зациклены на женских образах. Его влекли яркие красавицы — смелые, дерзкие, с крепким телосложением, пышущие женственностью, а не какие-нибудь субтильные, скромные тихони.
Девушки испытывали к Вацлаву взаимный интерес. К 18 годам он уже имел большой успех у молодых барышень из высшего общества, некоторые из которых были его восторженными поклонницами. Тем не менее, будучи максималистом, в этом возрасте Вацлав ставил своё Искусство выше влюблённости. Танец был для него превыше всего. Он мог перестать ухаживать за девушкой, если она не разделяла его взглядов на искусство Танца. Он говорил: «Как я могу общаться с человеком, который ничего не понимает в моей работе?». Вацлав был очень упрям в своих убеждениях, имел собственную точку зрения и отчаянно её защищал. Сестра Бронислава называла его «тиран с большим добрым сердцем».
Мать страшно ревновала Вацлава к девушкам, женщинам. Она небезосновательно боялась, что Вацлав пойдёт по стопам своего отца и станет бабником и ходоком. Или, что ещё хуже, рано женится и семья помешает его карьере. Она приходила в ужас от мысли, что какая то женщина отберёт у неё сына, так же, как у неё отобрали мужа. Вацлав очень любил свою мать и, чтобы не расстраивать её, скрывал от неё, что общается с девушками. Мать была спокойна только тогда, когда Вацлав находился в мужском обществе.
Феноменально одарённый от природы как гениальный танцовщик, Нижинский владел своим телом в Абсолюте, но это было не единственным его Даром. Также он был одарён уникальным музыкальным слухом. «У меня слух очень развит» — в последствии напишет Нижинский. С самого раннего детства Вацлав обладал редкой способностью играть на всех музыкальных инструментах, которые попадали ему в руки. Самостоятельно он научился играть на скрипке, кларнете, аккордеоне, флейте, домре, мандолине, балалайке, которой владел виртуозно уже в 14 лет. По классу рояля Нижинский окончил Училище с высшим баллом — 12. Играл Вацлав по слуху, на память. И хотя он прекрасно знал нотную грамоту, учить нотные записи он не любил. У него просто не хватало на это терпения. «Да и зачем, если я и так всё прекрасно помню!». И Вацлав научился так ловко переворачивать нотные листы в нужном месте на уроках и экзаменах по музыке, что учителя даже не догадывались, что он играет по памяти, а не по нотам. Если кто-то брал аккорд, Вацлав мог не глядя определить, из каких нот он состоит. Вацлав помнил наизусть целые увертюры из опер, которые слышал в Мариинском театре. «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Кармен», «Руслан и Людмила», «Борис Годунов», «Лоэнгрин», «Фауст», «Мефистофель» и другие. Техника исполнения у него была великолепная. Его любимыми композиторами были Мусоргский и Вагнер. Нижинскому было достаточно один раз услышать оперную арию в театре, чтобы дома спеть её по памяти без ошибок, аккомпанируя себе на пианино. Вацлав довольно хорошо пел, иногда любил подражать своему любимому Шаляпину.
Обладая уникальной врождённой музыкальностью, Нижинский фактически не отделял музыку от искусства танца, считая одно — продолжением другого. Танец и был для него музыкой, которая была осязаемой. Перед тем, как начать танцевать новую роль, он всегда внимательно слушал и изучал музыку к балету. Со стороны казалось, что Вацлав слушает и впитывает музыку всем своим телом, как будто он пропускает её сквозь себя, отдаваясь ей всем своим существом.
К 18-ти годам Нижинский начинает формулировать собственную теорию танца и человеческих движений, которую он будет развивать по мере собственного совершенствования в своём Искусстве и которая найдёт своё применение в его революционных балетмейстерских работах в будущем. В основе его теории лежало убеждение, что движения человека зависят от эпохи в которой он живёт и, в первую очередь, от одежды, в которую он одет и, как следствие, от положения в обществе, рода занятий, возраста и от многого другого. Нижинский был убеждён, что люди, жившие в XVIII веке, двигались совершенно не так, как в начале XX века. А люди, которые будут жить через 100 лет, в XXI веке, будут ходить и танцевать абсолютно по-другому, нежели при его жизни, так как будут носить совершенно другую одежду как по форме, так и по качеству ткани. Вацлав предполагал, что люди будущего будут более раскованы в своих движениях, так как их одежда будет более свободной и не будет сдерживать их движения. Он видел прошлое и будущее, его мышление не было ограничено ни временем, ни пространством.
Сегодня нам кажется, что теория Нижинского — само собой разумеющееся явление, но в начале XX века об этом мало кто задумывался. Вацлав же не только сформулировал свою теорию движений, но и применял её на практике в собственном танце с самого начала своей работы в театре. Так как самое большое значение Вацлав придавал одежде, он с огромным вниманием относился к своим сценическим костюмам, от которых фактически зависел его танец. Многие замечали, что во время репетиций Нижинский танцевал технично, с удвоенной силой, но, как будто не полностью раскрываясь артистически. И только нанеся грим и надев костюм своего персонажа, он буквально перерождался в другую личность. Принято считать, что он делал это интуитивно, так как не обладал особым умом. На самом деле, чтобы достичь совершенства в своём перевоплощении, Вацлав постоянно учился — наблюдал, анализировал, запоминал. Он очень любил наблюдать за прохожими, изучая типажи, запоминал, как двигаются люди высшего сословия, а как простолюдины. Какая походка у людей разных профессий. Пытался угадать в нарядно одетой женщине гувернантку, а не барыню, а в мужчине в светском костюме — военного в отставке. Когда Вацлав сам впервые надел городской костюм вместо школьного мундира, это вызвало у него смятение, так как он почувствовал, что не может двигаться в этой одежде так, как он привык. Новый костюм требовал от него совершенно иной пластики тела.
Также Вацлав изучал повадки животных и даже движения ветвей деревьев, листьев, цветов на ветру. Ничто не ускользало от его внимательного взгляда. Он видел красоту во всём. В большом и в самом мельчайшем. Нижинский считал, что любое движение в природе может быть красивым, тем более движение человека, и это тоже было частью его теории.
Ещё учась в школе, Вацлав уже начал работать учителем танцев, и в это время он стал задумываться о реформе балетного искусства. Он считал, что классический танец слишком табуирован и жёстко ограничен традициями. Особенно это касается мужского танца, когда танцовщик рассматривается только как партнёр. Кроме того, он хотел бы избавить танцовщиц от слишком жёсткой танцевальной обуви и, тем самым, дать большую свободу и самостоятельность женскому танцу. В идеале он видел мужской и женский танцы — равноправными.
Обладая фантастическим даром владеть своим телом абсолютно, контролировать движение каждой мышцы и связки, включая мельчайшие, управлять даже своими лицевыми мышцами, при этом видеть себя как бы со стороны, Нижинский обладал и обратным даром — умением понимать язык тела. Большую часть информации о людях он получал через невербальное общение. Он понимал и чувствовал людей через их мимику, движения, позы, жесты, тембр голоса. В течение жизни эта его способность разовьётся до чрезвычайной степени. Вацлав напишет в Дневнике: «Я вижу людей насквозь. Я чувствую с разумом. У меня разум настолько развит, что я понимаю людей без слов».
Вацлав всей душой любил свой город Санкт-Петербург. Он обожал часами гулять по нему в одиночестве, а потом сидеть у воды и думать о своём Искусстве, смысле жизни и о Боге. Именно в такие минуты к нему приходят мысли о монахе-проповеднике. Жить аскетической жизнью и искать истину — эта идея привлекает его. В 18 лет Нижинский выбирает свой путь: уйти в монашество и служить Богу или стать артистом и служить своему Гению. Это была очень серьёзная и сложная дилемма. Но всё же любовь к Танцу победила и Вацлав сделал свой выбор. Танец — стал его религией. Он понял, что его миссия — через Танец служить Богу и человечеству.
К 18-ти годам отношение Нижинского к религии, к вере и к Богу уже почти сформировалось. Он уже отделял институт церкви от веры в Бога. Возможно, оттого, что Вацлав был католиком, а жил в основном в православной среде, он испытывал дисбаланс. Сама православная церковь больше привлекала его, как своей богатой красотой, так и большей свободой в вероисповедании. Вацлаву очень не нравилась строгость исповеди у католиков. Для него это было тяжёлым испытанием. Вацлав говорил: «Это не свободная вера в Бога, это религиозное принуждение. Почему я должен исповедоваться священнику, которого совершенно не знаю? Неужели просто сан священника даёт ему святое право и силу прощать мне все мои грехи? Лучше я с молитвой и раскаянием исповедаюсь самому Богу».
В год окончания Училища у Нижинского произошёл неприятный случай со священником, который исповедовал его. После нескольких вопросов священник начал упрекать Вацлава в недостатке польского патриотизма, что он должен принимать участие в борьбе за независимость и свободу Польши. Вацлав резко ответил ему: «Я не поляк, я русский. Я не знаю Польши. Я вырос и учился в России и навсегда останусь русским. Я пришёл сюда исповедоваться, а не слушать политическую агитацию!». До конца жизни Нижинский останется настоящим, убеждённым патриотом и гражданином России. Он говорил, что Россия — его мать, она дала ему дом, хлеб и образование, и был безмерно благодарен ей. Русский язык навсегда останется для него родным. Даже, когда на протяжении многих лет Вацлав будет жить среди разноязычных людей, включая его жену Ромолу, он будет думать на русском языке.
После случая с католическим священником Вацлав начал охладевать к самому институту церкви. Спустя годы в своём Дневнике он напишет, что когда люди ищут Бога — они идут в церковь. На самом деле, Бог — везде, где мы ищем его. «Бог поможет всем в исканиях. Я искатель, ибо я чувствую Бога. Бог меня ищет, а поэтому мы находим друг друга».
В годы учёбы в Театральном Училище, из-за проживания в интернате, у Вацлава не было возможности часто посещать прекрасные музеи Петербурга. Но, когда у него появлялось свободное время, особенно в каникулы, он старался использовать его для изучения изобразительного искусства. Больше всего Вацлав любил Эрмитаж. Его интересовали изображения людей — скульптура, живопись. Леонардо да Винчи, Рафаэль, Микеланджело, Тициан, Гольбейн. Вацлав не просто смотрел на произведения великих художников, а изучал анатомию и пропорции человеческого тела, а также костюмы, позы, мимику, жесты людей прошлых эпох. Он представлял себе, как они могли двигаться, как танцевать.
Альбрехт Дюрер станет одним из самых любимых художников Нижинского на всю жизнь. Гравюры Дюрера Вацлав мог рассматривать и изучать часами. Не только в музеях, но и в каталогах. Со временем его начнёт привлекать импрессионизм. Поль Гоген и его туземки полностью захватят воображение Вацлава. А уже к 23-м годам он начнёт восхищаться и вдохновляться абстракционизмом в искусстве. Постепенно Нижинский сам начнёт рисовать и проявит себя как уникальный, самобытный, ни на кого не похожий художник.
Кроме живописи Вацлава всегда привлекала литература. Ещё в школе он начал очень много читать, «проглатывая» книги, как он пишет. Шекспир, Диккенс, Сервантес, Ибсен, Метерлинк, Чехов, Гоголь, Толстой, Достоевский. Одно время Вацлав даже хотел стать писателем и переписывал стихи Пушкина в тетрадь, наивно полагая, что таким образом научится писать так же. Позже Нижинский будет изучать философские труды Мережковского, Шопенгауэра, Ницше.
Ещё одним увлечением Вацлава, когда он учился в школе, были шахматы. Он прекрасно играл в шахматы и всегда обыгрывал свою сестру Броню, хотя она была лучшая в своём классе по математике.
Ещё учась в школе, при изучении теории танцевального искусства по системе Степанова, Вацлав уже задумал усовершенствовать эту теорию, так как она казалась ему ограниченной для записи всех движений человека. Причём другие учащиеся, в основном, очень не любили этот предмет, так как плохо понимали его, а по нему надо было сдавать экзамен. Нижинский был единственным среди выпускников своего года, у кого по этому предмету был высший балл — 12. В дальнейшем Вацлав осуществил свой замысел и изобрёл две разные теории записывания танцев. И записал свои балеты для потомков. В системе нотации Нижинского нашли отражение его уникальные аналитические и мыслительные способности теоретика танца и хореографа. В истории танца очень редки случаи, когда хореограф свободно овладевает нотацией и записывает целые балеты.
А теперь давайте ещё раз вспомним характеристики Вацлава Нижинского, которые закреплены в научной традиции, которые мы привыкли читать и из которых складываются историческая память и общественное мнение о его личности. Исходя из этих характеристик, о Нижинском снимают фильмы, ставят спектакли, читают лекции, пишут статьи. Современные историки балета с научными степенями и видные деятели культуры ни на секунду не подвергая сомнениям эту чудовищную клевету, продолжают с удовольствием нести её в массы.
В. М. Красовская: «Мальчик показался им глупым», «Он с трудом сообразил», «Мальчик вернулся в туповатое равнодушие», «Шалуном, правда, Нижинский не был, но науки не давались ему даже в скромных размерах школьной программы. Сидя за партой, он вечно где-то витал мыслями, а многие учителя считали, что мыслей и вовсе нет, судя по безучастному, хотя порой напряжённому, взгляду ученика. В природу странности они не вникали. Задавали „от сих до сих“ и привычно ставили плохие отметки, зная, что Нижинскому всё сойдёт, благо бог дал способное тело», «Тамара Карсавина деликатно намекала на умственную ограниченность своего партнёра Нижинского», «Александр Бенуа удивлялся, зная тупость Нижинского», «Мальчик очнулся, когда ему посоветовали закрыть рот», «Обухов, удивляясь внезапному и всеобщему признанию его недалёкого ученика», «Стал ещё более замкнут и нелюдим, с „япончиком“ было легче подраться, чем вызвать доверие», «Стеснялся и сторонился девочек», «Юный дичок погружался в мир чужих чувств и не всегда доступных мыслей», «В училище начальство было радо отделаться от странного ученика, блеснув им на спектакле. Экзамены Нижинский сдал кое-как, по подсказкам однокашников и самих учителей, державшихся мнения, что танцовщику науки не обязательны», «Карсавина сочла его упрямым дурнем, когда он, потупившись пробормотал что-то бессвязное», «У Кшесинской этот недоросль вызывал чисто спортивный интерес. Он разочаровал её неартистизмом внешности, как разочаровывал других», «Он был угрюм, замкнут, и самая лёгкость его танца не доставляла ему радости», «Неотёсанный мальчик» и т. д. и т. п.
Ричард Бакл: «На уроках французского, истории и математики он отставал от остальных», «Его оценки за поведение были неизменно низкими. За восемь лет обучения в школе он ни с кем не подружился», «Вацлав был молчаливым, замкнутым, несообразительным и казался неразвитым», «Вацлав не слишком любил читать и сильно отставал в науках», «Его могли бы выпустить из школы после шести лет обучения (после шести лет обучения, Вацлаву было 15 лет, в таком возрасте его не могли выпустить в принципе — прим. автора), если бы только он мог сдать экзамены по другим предметам, кроме танца и музыки», «Он никогда не произносил длинных речей и плохо формулировал свои мысли. Он привык к мысли, что его будут передавать из рук в руки и это будет его судьба» и т. д. и т. п.
Петер Оствальд: «У него были проблемы, как с успеваемостью, так и с социальным поведением, возможно, осложнение его детского „несчастного случая“. Хотя Вацлав неизменно преуспевал в музыке, гимнастике, рисовании и других предметах, которые не зависят от вербальных навыков, его успеваемость в чтении, письме, математике, истории и естественных науках оставалась недостаточной. Он казался почти глупым», «У него были асоциальные манеры и воинственное поведение. Он отличался раздражительностью, взрывоопасностью, нарушениями сна, плохой успеваемостью в школе. У него возможно была дислексия (с оценкой по чистописанию — 12 (!!!) — прим. автора), трудности с чтением и письмом. Его речь никогда не была беглой. Бывали моменты, когда он казался очень задумчивым и погружённым в свои мысли (какой ужас — точно дебил! — прим. автора)», «Он мало общался с девушками. Нижинскому не хватало умения общаться и он никогда не считался способным учителем», «Ему трудно было принимать решения в обычной жизни, и он ждал когда эти решения примут за него другие. Он был зависимой личностью» и т. д. и т. п.
Линн Гарафола: определяет Нижинского, как «человека умственно отсталого, но проявляющего незаурядные способности только в одной области».
Арнольд Хаскелл: «Нижинский с самого начала был блестящим танцором, но тупым в школьных занятиях. Уже будучи знаменитым, он смог окончить школу только через год после своего срока, дважды провалившись на экзаменах и сдал в третий раз только из милосердия. После школы ему не хватало книжного образования и общей культуры».
Александр Бенуа: «…ничего не понимающего в жизни существа… Нижинский, не обладавший и „тремя своими идеями“».
Игорь Стравинский: «Отсутствие у Нижинского самых элементарных сведений о музыке было совершенно очевидным. Бедный малый не умел читать ноты, не играл ни на одном инструменте».
Князь Пётр Ливен: «Дягилев был одним из самых блестящих собеседников, которых я когда-либо встречал. Но Нижинский был ничтожеством, абсолютным и основательным ничтожеством. Через пять минут в любом обществе о его существовании полностью забывали», «В нём было что-то расплывчатое и глуповатое, если взять его за руку и куда-то повести, он последует за тобой, не спрашивая, куда и зачем его ведут». (Масон Пётр Ливен, по его собственному признанию, сам видел Нижинского только один раз в жизни в 1916 году в Нью-Йорке за кулисами Метрополитен-опера. Нижинский был приветлив, улыбчив и молчалив. Пётр Ливен не смог сам составить собственного мнения об интеллектуальных способностях Вацлава, но он столько слышал о нём от Дягилева, Александра Бенуа и Миси Серт, что написал в своей книге ту характеристику Нижинского, которую слышал от них — прим. автора).
Сергей Лифарь: «Нижинский был рождён великим танцором… но природа… отказала ему во всех других своих дарах; он не обладал ни волею и способностью сопротивляться чужому влиянию, ни большой оригинальностью мысли, ни умением выражать себя иначе чем в танце, ни музыкальностью», «Нижинский был беден интеллектом: нужно ли удивляться тому, что Дягилев старался как можно дальше держать его от людей и от труппы, — никто не должен был подозревать, что король-то голый», «После окончания училища, он производил впечатление брюзги и тупицы» и т. д. и т. п.
Вальтер Нувель: «Нижинский был существом, который никогда не пробуждался в полной мере сексуально. Он вкладывал все свои эмоции в свою работу и любовные приключения абсолютно ничего не значили для него».
Фёдор Лопухов: «Вацлав Нижинский окончил школу без экзамена по общеобразовательным предметам: выдержать их он заведомо не имел сил… Вацлав мой соученик с детства; его умственные способности и знания были мне более чем известны… Нижинский в школьные годы и в годы пребывания на сцене Мариинского театра производил впечатление безучастного ко всему человека, хотя он и учился играть на рояле».
Михаил Фокин: «Нижинского следует считать одним из величайших танцоров, но не новатором, не творцом, не философом, ни толстовцем, ни музыкантом, ни даже минимально интеллигентным или культурным человеком его назвать нельзя».
Предлагаю своим читателям ещё раз всесторонне проанализировать цитаты, приведённые выше, и сравнить их с истинной характеристикой личности Нижинского, основанной на архивных, достоверных документах.
Нижинский — амбидекстр?
По мере изучения личности Вацлава Нижинского я пришла к выводу, что он от рождения был амбидекстром. Это только гипотеза, и, возможно, я заблуждаюсь, но очень многое это подтверждает. Причём, разумеется, Нижинский был воспитан как правша, так как прекрасно владел правой рукой и, видимо, сам не придавал значения своим необычным особенностям.
Амбидекстр — это человек, у которого оба полушария головного мозга развиты симметрично и гармонично. По статистике примерно 1 % детей появляются на свет с амбидекстрией. В наше время многие люди развивают у себя амбидекстрию сознательно. Люди с гармонично развитыми полушариями мозга очень талантливы и среди них много гениев. Одни из самых известных амбидекстров: Леонардо да Винчи, Никола Тесла, Альберт Эйнштейн, Лев Толстой, Александр Пушкин, Чарли Чаплин.
Амбидекстрия предполагает отсутствие ведущей стороны не только в отношении рук (правша-левша), но и любого другого парного органа. У амбидекстров нет прицельного глаза или толчковой ноги, как у левшей и правшей. Гармоничная работа интуитивного видения и логического анализа даёт таким людям определенные преимущества по сравнению с большинством.
Умение мозга мгновенно переключаться между полушариями в своей работе, позволяет генерировать новые идеи и находить нестандартные пути решения. Такая особенность психики даёт возможность развития мультизадачности. Амбидекстры могут одновременно думать над несколькими проблемами, потенциально они способны на новые научные открытия значительно больше, чем обычные люди. Амбидекстры обладают большими возможностями в науке, искусстве, спорте, легче обучаются игре на музыкальных инструментах. Окружающее им видится в более ярких красках. Обычно амбидекстры обладают выдающимися волевыми качествами.
Но, в то же время, у амбидекстров возникает немало трудностей, особенно в детстве, в начале обучения в школе. Дети-амбидекстры обычно имеют следующие проблемы: гиперактивность, быстрая утомляемость, отвлекаемость, рассеянность, чрезмерная эмоциональность, тревожность, неумение сдерживать эмоции. Нервная система у таких детей истощается быстрее, они более ранимы, чем правши и левши. Это объясняется тем, что постоянная работа обоих полушарий приводит их мозг к переутомлению, при котором полушария не могут полноценно отдыхать по очереди. Из-за нетипичного способа усваивания и преобразования информации, может сложиться впечатление недоразвитости ребёнка-амбидекстра. Но когда мозг такого ребёнка научится работать слаженно, тогда его успешность в учёбе становится выше, чем у обычных детей.
Из-за перекрёстной работы обоих полушарий, амбидекстры имеют особое мировосприятие, которое можно определить, как познание без получения информации, интуитивными догадками. Тонкое чувствование мира и великолепные логические навыки помогают анализировать и считывать информацию за доли секунды. Благодаря такому сочетанию, кажется, что такие люди видят будущее и черпают информацию из пространства.
При этом эмоциональная сфера амбидекстров остаётся постоянно включённой, то есть когда люди с ведущим полушарием могут отключиться от переживаний, уйдя в рассуждения или работу, то амбидекстры продолжают испытывать чувства в полную силу, при этом логически анализируя их и ещё больше страдая. То есть, когда обычные люди отделяют чувства от разума — амбидекстры этого сделать практически не могут — в результате они испытывают серьёзные нервные перегрузки. Амбидекстры часто испытывают головные боли.
Теперь, если обратиться к описанию личности Нижинского и его физических возможностей, то оно почти полностью совпадёт с характеристикой человека-амбидекстра. А именно: известно, что тело Нижинского было развито совершенно симметрично. Это заметили педагоги в первый же день его поступления в Училище. Кроме того, Нижинский обладал удивительной способностью с лёгкостью выполнять все танцевальные шаги, прыжки, вращения, как в правую, так и в левую сторону. В школе ему не было равных в борьбе, фехтовании, в спортивном бое на мечах, саблях, стрельбе. Причём он мог фехтовать с двух рук одновременно. Впервые встав на горные лыжи в 29 лет, он поехал так, что инструктор подумал, что это знаменитый горнолыжник. Нижинский был уникальным пловцом. Уже в 14 лет он мог плавать часами без отдыха как дельфин. Он плавал с огромной скоростью, любыми стилями — на спине, на боку, под водой, ныряя и кувыркаясь. Когда Вацлав плавал, собиралось множество зрителей, восхищённых его исключительно красивым стилем плавания, его силой и выносливостью. Нижинский обладал сверхчеловеческой координацией. Он мог тренироваться даже на палубе корабля во время сильного шторма. Ничто не выбивало его из равновесия. Его тонкая моторика так же была уникально развита — он рисовал идеальные окружности без циркуля. Нижинский рисовал от руки удивительные портреты, используя только круговые линии. С детства он прекрасно жонглировал несколькими мячами.
Феноменальная способность Нижинского самостоятельно обучаться игре на любых музыкальных инструментах, тоже косвенно подтверждает гипотезу о его амбидекстрии.
Подтверждением того, что Нижинский был многозадачным человеком, является его собственная фраза, записанная в его Дневнике: «Я могу писать и думать о другом. Я пишу одно, а думаю другое». И ещё Вацлав пишет, что для экономии времени, он хотел бы, чтобы ему помогали. «Я бы говорил (диктовал), а он бы писал (записывал), и таким образом я мог бы ещё чем-нибудь заниматься (например, рисовать)».
Нижинский обладал уникальной интуицией и, как сам подтверждал, «понимал людей без слов». Он действительно, как будто получал информацию из пространства, видел прошлое и будущее, но сам объяснял это божественным провидением. В своём творческом проявлении Нижинский был абсолютно свободным, он не имел никаких ограничений: ни в движении, ни во времени, ни в пространстве. А материей было его собственное тело, которым его симметричный мозг управлял в совершенстве. И Нижинский танцевал как Бог. Именно эта свобода и дала ему возможность совершить революцию в танцевальном искусстве и опередить своё время, по крайней мере, на 50 лет (возможно значительно больше). И как танцовщик, и как балетмейстер. В этом и состоит его Гений.
Что касается эмоциональной сферы, то Нижинский обладал повышенной чувствительностью и тонкой душевной организацией. Вацлав очень страдал от разочарований, интриг, жестокости, предательств и войн — сердце его разрывалось. Именно это и привело его, в конце концов, к душевной болезни. Это подтверждает и Ромола Нижинская: «Он родился с очень тонко сбалансированным мозгом. Его надо было оберегать и ограждать от эмоциональных бурь. Он бы победил, если бы не жестокость окружающих». В то же время, уникальная эмоциональная чувствительность возводила драматический дар Нижинского в Абсолют и позволяла ему полностью перерождаться в личность своего персонажа. И в этом тоже был его Гений.
Что касается описания первых школьных лет Нижинского, то оно на 100 % совпадает с описанием трудностей, с которыми сталкивается на первых порах ребёнок-амбидекстр. Вацлав сам говорил, что медленно усваивал информацию при невероятной гиперактивности. Непонимание учителей необычности маленького Нижинского вызывало у них недовольство. Его усталость они принимали за лень и наказывали его, оставляя без сладкого или запирая одного в специальной комнате.
А Нижинский действительно уставал. Причём на протяжении всей своей активной жизни, и в юности, и на вершине своей мировой славы. Фразы: «я устал», «я был уставший», «я работал как вол» — одни из самых часто встречающихся в его Дневнике. Последние слова Вацлава, которые он произнёс на публике, прижав руки к сердцу, были: «Лошадка устала…».
Здоровье Нижинского
Несмотря на то, что Нижинский физически был, по сути, сверхчеловеком и обладал невероятной мускульной силой, у него было довольно слабое здоровье. Все годы, что Вацлав жил в Санкт-Петербурге, каждый осенне-зимний сезон он тяжело болел по две-три недели с высокой температурой. Обычно это были ангины, бронхиты, гриппы. Доктор Сергей Боткин, который осматривал Нижинского в Париже, когда тот заболел брюшным тифом, сказал, что у Вацлава аномальные нёбные миндалины, которые неправильно функционируют. Можно предположить, что у Нижинского был хронический тонзиллит и, возможно, из-за этого — сниженный иммунитет. И климат Санкт-Петербурга категорически не подходил ему, хотя он очень любил свой город.
Очень часто окружающие замечали бледность Вацлава. По всей видимости, с детства он страдал хронической анемией. При волнении или испуге он часто становился совершенно белым, а губы у него синели. В личном деле артиста Мариинского театра Нижинского есть заключение врача, который поставил ему диагноз «малокровие» и порекомендовал отдых на морском курорте. То есть можно предположить, что при наличии анемии Вацлаву нелегко давались ежедневные тяжелейшие физические нагрузки, которые он испытывал в течение многих лет как артист балета. Кроме этого, у Вацлава было увеличенное спортивное сердце. И он, действительно, страдал частыми головными болями.
Внешность Нижинского
Изучая личность Нижинского, я столкнулась со странным противоречием. Очень часто описания внешности Вацлава, оставленные его современниками, сильно отличаются. Иногда до такой степени, что возникает сомнение, а одного ли человека они описывают? Но, в то же время, есть и одна закономерность. Чаще всего как низкорослого, коротконогого, непропорционально сложенного, малопривлекательного, с печатью недоразвитости на лице, его описывают соратники из мира балета и окружения Дягилева. А биографы с удовольствием эти описания цитируют и даже смакуют, я бы сказала.
Т. Карсавина: «Однако его наружность внушала некоторые сомнения: „У него неважная внешность, и он никогда не станет первоклассным актером“».
М. Фокин: «Нет передо мною Нижинского с его низко поставленными коленями, с его немужской фигурой».
Ф. Лопухов: «Небольшого роста, несколько приземистый из-за укороченных и сильно мускулистых ног… лирико-романтическим танцовщиком он не был и быть не мог», «Трагедия, обусловленная малым ростом, несоответствия сложения верхней и нижней части тела, в итоге — несоответствием возможностей и творческих потребностей».
В. М. Красовская: «Карьера Нижинского и его будущее стояли под вопросом из-за его невзрачной внешности», «Нижинский мало походил на балетного премьера. Всё в нём противоречило такой внешности. Маловат ростом, отнюдь не стройные ноги с чрезмерно развитыми мышцами, которые вздувались на икрах и особенно в бёдрах, укорачивая пропорции ног. Весь он был приземист, крепко сшит, с плечами атлета, с широкими кистями рук».
И тут же Красовская пишет о Михаиле Фокине: «Фокин имел все данные балетного премьера — прекрасного роста, стройный, длинноногий, мужественный».
Ричард Бакл: «Нижинский с раскосыми глазами и длинной мускулистой шеей, поднимавшейся от узких покатых плеч». (Вы заметили странное противоречие биографов — то у Нижинского плечи атлета, то узкие и покатые).
Но давайте сравним фотографии Нижинского и Фокина с Анной Павловой:
Как видим, у Нижинского и Фокина был приблизительно одинаковый рост.
Фотографии Нижинского и Фокина в одинаковых костюмах в роли Поэта из балета «Сильфиды»:
Здесь мы видим, что у Нижинского и Фокина пропорции тела тоже были приблизительно одинаковые, и для их роста — идеальные. Пожалуй, только, у Вацлава ноги были всё же немного длиннее и более фактурные, и объективно — красивее. И весь он более грациозный и гармоничный. Но Красовская, видимо, так не считала. Так же, как и сам Фокин, который называл Нижинского — маленьким и немужественным.
А ниже цитата, без которой не обходится ни одно описание внешности Вацлава Нижинского. Сотнями, тысячами она растиражирована по книгам, статьям, лекциям.
Александр Бенуа: «В жизни это был самый обыкновенный юноша, тогда ещё почти мальчик, неказистой наружности, скорее коротенький, с толстой шеей, неизящно торчавшей на плечах и нёсшей большую голову с довольно вульгарными, слегка монгольскими чертами лица».
Возникает вопрос: а вообще-то Нижинского ли описывает Бенуа, он ничего не перепутал? Большая голова? Но ведь общеизвестный факт — у Нижинского была маленькая голова! У него действительно была очень мощная длинная шея, которая венчалась маленькой головой. Чтобы не быть голословной, я привожу фото страницы каталога аукциона «Сотбис». Костюм Нижинского в «Le Dieu Bleu». В описании: «Головной убор, выставленный на продажу, не тот, который носил молодой танцор, изображенный в каталоге, поскольку голова Нижинского была настолько мала, что не нашлось никого, кто мог бы надеть корону Синего Бога».
Страница из каталога аукциона «Сотбис». Костюм Нижинского в балете «Синий Бог» (на фото — не Нижинский)
Именно из-за того, что голова Нижинского была маленькой и изящной, он так гармонично выглядел во всех этих огромных и безумных головных уборах, которые придумывали для него Бакст и тот же Бенуа.
Вацлав Нижинский в балете «Павильон Армиды», Париж, 1909 год
Толстая шея, неизящно торчавшая большая голова, вульгарные черты?
«Любой жест Нижинского, даже самый малый — например, когда он повернул к нам подбородок или, когда его маленькая голова внезапно качнулась на длинной шее, был великолепен; в любом из них была жизненная сила, одновременно яростная и нежная, и подавляющая властность» — Это Поль Клодель описывает Нижинского в 1917 году. Как же так? А, ну да. Клодель ведь не имел отношения к «Русским балетам».
Харри Кесслер: «… сочетается с его изящным, нежным, очень умным лицом» (Умным? Как же так? — прим. автора), «Его лицо напряглось, стало властным, и кажется, источало свет. Я никогда не видел столь нематериального, сурового, строгого выражения духа и гения, как лицо Нижинского в эту минуту. Портрет молодого Бонапарта работы Гро даёт некоторый намёк».
Антуан-Жан Гро «Наполеон Бонапарт на Аркольском мосту» 1797 год
Дариюс Мийо: «Как же он был красив! Особенно в движении, когда, сидя, разговаривал с собеседником, стоявшим за его спиной: он поворачивал голову — одну только голову — таким быстрым и точным движением, что создавалось впечатление, что ни один мускул при этом не дрогнул».
Андре Суарес: «Его тело — сколь изящное и могучее, столь же и молодое. Его шея, быть может, наиболее живая из всего. Бессмертная юность богов узнаёт себя в этой героической плоти».
Борис Асафьев: «… привела на репетицию стройного, прекрасно сложенного юношу в форме ученика балетной школы, с тонкими чертами лица и умно и тепло глядящими глазами. Весь его облик я определил бы эпитетом: шопеновский. Это был Вацлав Нижинский».
И снова В. М. Красовская: «Бледное лицо с высокими скулами и косым разрезом глаз, полуоткрытый рот и рассеянный взгляд производили впечатление недалёкости».
Предлагаю своим читателям посмотреть на фото Нижинского на следующей странице и самим решить, какое описание совпадает с изображением.
Вацлав Нижинский, Санкт-Петербург, 1908 год
Насколько уникально симметричным было тело Нижинского, настолько же, на удивление, было ассиметричным его прекрасное лицо. Немного разного размера глаза, брови чуть на разной высоте, слегка разная, слева и справа, лепка лица. Но именно эта асимметричность лица позволяла ему принимать любые облики даже без грима. А уж с помощью грима, для своих ролей, он умел преображать себя до неузнаваемости.
О женственности
Очень часто, когда говорят или пишут о Вацлаве Нижинском, упоминают о его, якобы, женственности. Например, на лекции о Нижинском, на которой я недавно была, эпитет «женственный», применительно к нему, прозвучал не менее десяти раз. Вряд ли, те несколько десятков человек, которые слушали лекцию вместе со мной, запомнили много подробностей из биографии Нижинского, но вот то, что он был «женственный», думаю, они запомнили навсегда, и переубедить их уже невозможно.
Изучив огромное количество литературы, воспоминаний и свидетельств, я нашла только одно описание Нижинского как «женоподобного», и не в жизни, а в роли Золотого Раба в балете «Шехеразада», принадлежащее Александру Бенуа. Вот как выглядит эта фраза в первоисточнике: «Нижинский, который даёт не то змеиный, не то кошачий образ вертлявого, женоподобного и всё же страшного фаворита-негра». (А. Н. Бенуа, Мои воспоминания, книга пятая, глава «ВОСПОМИНАНИЯ О БАЛЕТЕ»). Разумеется, это описание перенесли на личность Нижинского и теперь, вот в таком виде, оно заполоняет весь интернет: Александр Бенуа описывал молодого Нижинского как «полукота-полузмею, дьявольски гибкого, женоподобного и при этом внушающего неподдельный ужас». (Бедный Вацлав! — прим. автора).
При этом М. Фокин описывает Нижинского в этой роли так: «Похожий на жеребца с раздутыми ноздрями, полного энергии и от избытка силы перебирающего ногами на месте». Женоподобный жеребец? Это интересно…
Вообще традиция переносить роли Нижинского на его личность — обычное дело. Особенно это касается балета «Видение розы». Нижинский в этой роли стал просто символом нетрадиционного сообщества. Например, тот же Ричард Бакл впервые вдохновился Нижинским, увидев в газетном киоске его изображение именно в образе Призрака розы. Убедить хоть кого-то, что это всего лишь сценический образ, который гениально воплотил Нижинский, и который не имеет никакого отношения к его личности, невозможно.
Но вот как сам Нижинский говорил о своём перевоплощении: «Но всё это зависит от роли. Если в создаваемом балете человек — взрослый мужчина, то он должен танцевать и вести себя как мужчина. Если же он изображает мальчика, то его движения должны быть мальчишескими. И так далее, по шкале. А потом — самое сложное: ни человек, ни зверь, ни плоть, ни птица! Это, как вы, конечно, догадываетесь, „Призрак розы“… Здесь размах самый широкий. В мечтах чистой девушки, только пробуждающейся к женственности, идеализируется её фантазия… Призрак розы парит в её видении. В воображении девушки он не имеет ни пола, ни формы. Едва оформившаяся мечта, ждущая дыхания любви, чтобы воплотить её в жизнь. Какая чистота замысла, какая подлинная тонкость обращения!». (Из интервью для журнала «Musical Courier», 7 декабря 1916 года, Нью Йорк).
Как видим, никакого отношения к женоподобию эта роль Нижинского не имеет. Он играл дух, аромат, дыхание, которые не имеют не только пола, но даже плоти. К сожалению, до наших дней этот маленький балет, который гениальный Нижинский превратил в шедевр, дошёл в переродившемся виде. И сегодня он представляет собой очень странное действо. Даже не знаю, на каком этапе жизни этого балета у аромата розы появились явные первичные мужские половые признаки — я имею в виду сильно обтягивающее трико мужчин-танцовщиков, которое сегодня является классикой мужского балетного костюма. Костюм же Нижинского в балете «Призрак розы» изначально совершенно скрывал какие-либо намёки на половую принадлежность, так как его герой был не человеком и даже не цветком, а запахом цветка! Но почему то даже историки балета не понимают изначальной сути «Призрака розы». Они называют главного героя «Принцем (кавалером), превратившемся в розу». Поэтому и неудивительно, что мужчина-танцовщик, исполняющий главную роль в этом балете сегодня, представляет из себя довольно неоднозначный, сомнительный символ. Но причём тут Нижинский? В его персонаже не было никакой двусмысленности, он воплощал в жизнь только чистоту замысла!
М. Фокин, который после расставания с «Русскими балетами» считал Нижинского своим врагом номер один и признавал, что «я не скрываю мою личную неприязнь к Ромоле», описывает, что «Вообще, в Нижинском, если не было мужественности, то и не было той противной женственности, о которой я не хочу распространяться… Несмотря на уклон от нормальной мужской красоты, Нижинский совершенно не напоминал тех молодых людей — „девочек“, которые меня отталкивают на сцене».
И хотя Фокин пишет о немужественности Нижинского с явной целью — уколоть Вацлава (это тот же Фокин, который буквально требовал, чтобы Нижинского считали только лишь танцором и ни в коем случае не творцом, не музыкантом, ни культурным человеком), он достигает обратной цели. Фокин свидетельствует, что Нижинский не был женственным!
А то, что Фокин называет «уклоном от нормальной мужской красоты» — это и есть непостижимое сочетание мужественности и феноменальной грации Нижинского, это и есть одна из сторон его таинственного и уникального Гения. А ведь используя именно этот «уклон» Нижинского, Фокин ставил почти все роли Вацлава в своих балетах и они становились шедеврами. А потом так подленько, исподтишка, оставить потомкам, что мол Нижинский из-за своей немужественности не подходил на все роли, например, на роль воина-лучника в «Половецких плясках», где блистал мужественный, большеступый и сутулый Адольф Больм. (Эпитеты самого Фокина). Кстати, Фокин пытался исполнять все роли Нижинского сам, но довольно безуспешно. Театральные критики откровенно высказывались об этом и Фокин тоже не простил этого Вацлаву.
А грация Нижинского действительно была феноменальной. Она не была мужской, так как мужчина в принципе не может обладать такой грацией, но она не была и женской, потому что превосходила её. Грация Нижинского была нечеловеческой, как если бы он был с другой планеты, по-другому можно сказать — божественной.
А теперь давайте прочитаем вот эти цитаты:
Анатолий Бурман: «Мягкость его движений не имела никакого отношения к женственности, а была следствием несравненно законченной и контролируемой координации».
Тамара Карсавина: «Его танцы установили стандарт, с которым в наше время (в 1950 г. — прим. автора) невозможно найти никакого сравнения. Грация его движений была такова, что ей могла бы позавидовать любая женщина, но это было далеко от женственности».
Сирил Бомонт: «Каждое его движение было настолько грациозным, что он казался идеальным, почти богоподобным. За двадцать восемь лет занятий балетом… я видел очень немногих танцоров-мужчин, чьи заслуги давали бы им право, хотя бы завязывать шнурки на балетных туфлях Нижинского».
Андре Суарес: «Грация превосходит любое совершенство. Грация поистине есть дар. Я не хотел поверить в грацию в мужчине, в то, что нам передают о прежних танцорах — породе двусмысленной и отталкивающей. Но Нижинский лишает всей грации очаровательную женщину, танцующую рядом с ним. Она уже не на высоте героя. Рядом с ним в ней нет величия. Она всего лишь подружка леопарда, прислужница самца пантеры. Ей не сравниться с ним. Возможно ли, чтобы такой мужчина существовал и чтобы женщины не сходили с ума и не преследовали его? Чтобы они тысячами не вешались от горя, что Бог — слишком прекрасен для них?».
Харри Кесслер: «Нижинский и в самом деле порхает как бабочка, но всегда полный величавой мужественности и юной красоты. Балерины, не менее прекрасные, чем он, рядом с ним бледнеют. Публика неистовствует», «Нижинский мужественный и прекрасный, как греческий бог».
Эстраде Гуэрра: «Ни в личной жизни, ни на сцене в его поведении не было ничего женственного или женоподобного».
Нижинского вне сцены журналисты всегда описывали как «очень серьёзного молодого человека». В обычной жизни он всегда носил обычную скромную одежду, даже без намёка на какую-либо артистическую экстравагантность, до тошноты ненавидел каких-либо переодеваний даже для безобидных праздничных карнавалов и никогда не приходил на светские приёмы в сценических костюмах (как это позже любил делать С. Лифарь). Вацлав, будучи очень талантливым гримёром и владея искусством сценического грима в совершенстве, категорично никогда не пользовался никакой косметикой, в отличие, например, от того же Дягилева, который всегда очень активно румянился. Причём, если в молодости нарумяненное лицо Дягилева выглядело как «свежий румянец», то в зрелом возрасте это выглядело более чем эксцентрично.
Антропологические данные Нижинского
Так какой же рост был у Вацлава Нижинского?
Во всех источниках, рост Нижинского всегда упоминается в футах и никогда в сантиметрах. А именно 5 футов и 4 дюйма, что соответствует примерно 163–164 см роста.
Все его соратники оставили свидетельство, что он был маленького роста, а именно его рост описывается, как «ниже среднего» (Н. Легат), «скорее коротенький» (А. Бенуа), «слишком короткий» (Т. Карсавина), «маленький, с низкими коленями» (М. Фокин). Но так ли это?
Известно, что рост Анны Павловой был 159 см и описывался как «выше среднего» среди других танцовщиц. Рост Тамары Карсавиной был 156 см, а Матильды Кшесинской — 153 см. То есть Нижинский был выше практически всех балетных артисток, кроме Иды Рубинштейн, рост которой был 169 см и она считалась просто великаншей. Причём Ида была значительно выше не только всех других женщин-танцовщиц, но и, в основном, всех мужчин-танцовщиков.
Сохранилось множество фотографий, на которых Анна Павлова запечатлена с разными своими партнёрами, в том числе и с Нижинским. Из этих фотографий можно сделать вывод, что большинство танцовщиков того времени имели рост около 160–165 см. Многие были ниже Нижинского, например, Михаил Обухов, Сергей и Николай Легат, Леонид Леонтьев, Георгий Розай, Анатолий Бурман и др. Многие были приблизительно одного роста с Нижинским, как Михаил Фокин, например. И некоторые немного выше: Михаил Мордкин и Адольф Больм.
Другие соратники из окружения Нижинского: А. Бенуа, Л. Бакст, И. Стравинский, В. Светлов имели небольшой рост около 160 см. Дягилев, который всегда описывается как гигант, был ростом не выше 175 см.
Интересен тот факт, что все, кто описали Нижинского как «низкорослого», сами были ниже него или, по крайней мере, не выше. Т. Карсавина, давая интервью Антону Долину в свои поздние годы, говорит, что «Нижинский был слишком короткий для меня, с тобой (с Долиным) мне было танцевать намного комфортнее». При этом фотографии свидетельствуют, что Нижинский и Долин были практически одного роста! А балетные критики писали, что у пары Нижинский-Карсавина была идеальная разница в росте для сцены.
Вес Вацлава Нижинского был 60 кг, обхват талии 63 см, обхват грудной клетки 104 см, 38-й размер ноги. Он обладал невероятно развитыми мышцами бедра, при этом довольно плоскими ягодицами и очень тонкой талией. Петербургский портной разработал специальные лекала, по которым шил брюки Вацлаву, чтобы они сидели на нём безупречно.
Стопа Нижинского
Б. О. Фредман-Клюзель «Слепок ноги В. Ф. Нижинского», мрамор, 1910 г. Фото автора на выставке «Первая позиция», ЦВЗ «Манеж», Санкт-Петербург, апрель 2023 г.
Весной 2023 года на выставке «Первая позиция» в ЦВЗ «Манеж» в Санкт-Петербурге был впервые представлен уникальный экспонат: слепок стопы Вацлава Нижинского работы скульптора Бориса Фредмана-Клюзеля, 1910 год. Несмотря на то, что скульптурная нога Нижинского была выставлена на всеобщее обозрение впервые за многие десятилетия, возможно, за сто лет (в 2011 году была передана в хранилище музея Большого театра семьёй Е. В. Гельцер), она не вызвала никакого интереса, фактически осталась незамеченной: из тысяч и тысяч фотографий, которыми делились посетители этой выставки в соцсетях, стопа Вацлава была представлена на единичных фото. Даже никто из специалистов не обратил внимание на необычный вид этой стопы. Хотя, думаю, все знают, как выглядят ноги артисток и артистов балета после многолетних тренировок и выступлений на сцене. Обычно у них очень деформированные стопы, увеличенные суставы, искривлённые пальцы, сбитые ногти. Это плата за беззаветное служение своему Искусству. Но посмотрите на стопу человека, который уже не менее двенадцати лет (в 1910 году) ежедневно занимается многочасовыми тренировками классического танца, и к этому времени уже является всемирно известным артистом балета первой величины. Стопа этого человека — идеальна. Она не имеет никаких признаков сверхчеловеческих нагрузок, которые испытывают балетные артисты. Стопа Нижинского идеальна и изящна. Идеальные своды, идеальные длинные пальцы, идеальные ногти. Такое впечатление, что он действительно был невесомым. И когда Т. Карсавина написала: «Несмотря на энергичные па, которые он мог выполнять и на его чрезмерно развитые мышцы бедра, тело Нижинского никогда не казалось слишком мускулистым, оно было скорее лёгким и грациозным. Даже когда Нижинский не танцевал, он двигался легко, едва касаясь земли» — это не было метафорой? Как это можно объяснить? Мистика? Божественный Дар? Но, к сожалению, этот феномен никого не заинтересовал и тысячи людей безразлично прошли мимо…
Для сравнения и размышления, ниже привожу фотографии ступней древнегреческих статуй:
Слева стопа Нижинского, справа стопы древнегреческой статуи
Стопа бога Гермеса. Фрагмент древнегреческой статуи
От рождения Нижинский имел уникальное строение ног. Когда он поднимал стопу вверх, то есть делал, так называемое, тыльное сгибание стопы, то расстояние от его лодыжки до пятки было такое же, как от лодыжки до пальцев. То есть угол сгибания голеностопного сустава у Нижинского был намного больше, чем у обычного человека. Вацлав утверждал, что именно благодаря этой особенности он может подниматься в воздух так легко и высоко, прыгая только за счёт силы разгибания стопы. Ступни и пальцы ног у него были невероятно сильными и гибкими. Он мог ухватиться ими за перекладину как птица и мог пользоваться ими так же, как рукой. Икроножные мышцы Вацлава были чрезвычайно развиты, при этом лодыжки были очень тонкими, и их кости были видны под кожей.
Известен рассказ Ромолы, что когда Вацлав растянул связку в 1916 году во время постановки своего балета «Тиль Уленшпигель» в Нью-Йорке, в клинике ему сделали рентгеновский снимок. Доктор показал Ромоле снимок и объяснил удивительный факт: ступня Вацлава имела анатомическое строение не такое как у других людей, а была смесью строения человека и птицы — в этом секрет его удивительной способности подниматься в воздух. Доктор попросил разрешения передать этот снимок в медицинский музей.
Честно говоря, я довольно скептически относилась к этому рассказу Ромолы. Но всё же решила изучить анатомию ног человека и птицы и поняла, что имел в виду доктор: то, что мы называем у птицы «коленками», на самом деле является голеностопным суставом, а коленный сустав находится уже около туловища. То есть лодыжка у птицы, в отличие от человека, находится высоко и птица может почти полностью сгибать голеностопный сустав, и создаётся впечатление, что она сидит «коленками» назад. При взлёте птица отталкивается, делая разгибательное движение в голеностопном суставе, и поднимается в воздух.
Видимо рентген показал, что голеностопный сустав Вацлава своим строением немного напоминал сустав птицы и мог сгибаться значительно больше, чем у обычного человека. Максимальный угол тыльного сгибания стопы у человека в норме составляет 30 градусов и тормозится вилкой голеностопного сустава. У Нижинского же этот угол составлял не менее 45 градусов. Возможно, что его голеностоп находился немного выше нормы. Кроме того, известно, что у Нижинского было очень длинное ахиллово сухожилие (об этом упоминали многие, в том числе Т. Карсавина). Такое строение и давало Вацлаву возможность поднимать стопу почти до голени. Это увеличивало амплитуду и силу разгибательного движения при прыжке — и Вацлав взлетал ввысь. Но со стороны это движение зрителям было незаметно, так как Вацлав делал его мгновенно. Поэтому все очевидцы описывали прыжки Нижинского, как полёт с места без видимых усилий, похожий на левитацию. Хочу ещё раз напомнить, что прыжок Нижинского достигал в длину шести метров, а высота его прыжка с места вверх была более метра.
Но уникальное аномальное строение ног, которое, возможно, досталось Нижинскому от отца (Томаш тоже обладал невероятным прыжком), было лишь одной составляющей поразительных физических способностей Вацлава. Николай Легат оставил свидетельство, что Нижинский резким напряжением мышц бёдер уже в воздухе мог легко увеличивать высоту своего прыжка. Перед полётом он делал очень короткий вдох, в воздухе задерживал дыхание и резко выдыхал в момент приземления.
А вот, что рассказывала Ромола: «Я часто спрашивала Вацлава, как ему удаётся подолгу оставаться в полёте. Он никогда не мог понять, почему мы не можем делать этого. Он просто делал прыжок, задерживал дыхание и оставался наверху. Он говорил, что чувствует поддержку в воздухе. Более того, он мог контролировать свой спуск, спускаться медленнее или быстрее по своему желанию. У него были феноменальные мышцы бедра, да и объём лёгких тоже — в дружеских поединках Вацлав с лёгкостью побеждал оперных певцов: Карузо и Эрика Шмедеса».
Феноменальные физические природные данные и способности Вацлава Нижинского, конечно, были великим Даром, и одной из граней его уникального Гения, но всё же это было не главное.
Самое главное, что для Нижинского Танец был религией. Он верил, что на него возложена определённая миссия, которую он должен выполнить, что его ДАР дан ему для того, чтобы через Танец донести до человечества идеи красоты, гармонии и всеобщей любви.
«Я пришёл сюда для помощи», — писал Вацлав. Но, к сожалению, Нижинский не был понят человечеством, и оно безжалостно и жестоко уничтожило своего Гения и осквернило память о нём. И сегодня, Вацлав Нижинский — один из величайших и таинственнейших Гениев в истории — поверженный Гений…