мой отец спит на полу, и мы ждем

его зарплаты, как чуда, как мессию, как в детстве, как конец света,

когда мы все вместе обожремся и умрем

и увидим сияние мира без времени, – так мы ждем,

вечерами вдавливая взгляды в наше единственное окно

в единственной комнате, покрытое серой фольгой от летнего солнца;

мой отец спит на полу

в кухне, а мы с мамой и с моим сыном в комнате и, кажется,

дышим синхронно, и ночью, просыпаясь, слышим друг друга;

на ТЭЦ-5 опять пробивают трубы и слышен их гул, а временами и рев

самой большой трубы, рассеянный по району – так, как будто бы он

выпрыгивает из неба и несется по нашей гнилой земле,

как злой дух. и август

синих быков своих гонит по темному небу, по нервным холмам

мусорных свалок, по заросшим прудам и дворцам

пригородных супермаркетов – к нашим сложным сообществам,

сбитым в один дом, один рой ума,

омывающий землю дурацкими слезами,

когда мы ждем зарплату отца и ругаемся,

потому что ее все нет, и мы не можем просто убить, попросить уйти

тех, кто виноват в этом; поэтому иногда

мы просто хотим убить друг друга,

когда август разрывает мозги своим черным свечением,

когда деревья становятся живыми и обнимают

пьяных людей на окраине, баюкают их, как малых,

опуская потом тихонько к мусорным бакам,

когда старый кот на кухне грызет сухой укроп и плачет неясно отчего,

чем-то животным.

мы хотим друг друга убить, как родные, но засыпаем снова,

и даже во сне мы с мамой ждем папиной зарплаты,

чтобы купить шампунь и гель для душа,

чтобы покатать моего сына на лодках,

чтобы сесть на маршрутку и поехать в центр на выставку цветов,

а еще, чтобы, наконец, поесть то, что хочется, есть и есть,

пока не кончится время; а папа спит на кухне и кашляет,

его легкие не распускаются алым цветком, как в поэзии, а глухо

бултыхаются внутри,

кожа мучается ночным запахом;

он спит и сам ничего не знает о своей зарплате,

он говорит во сне по-молдавски с братом.