«Ты кто по национальности?» – типично бакинский вопрос, который задавался в расчете на развернутый ответ. И даже если можно было пояснить одним словом, например, «азербайджанец», то непременно прибавлялось, что мать из Баку, а отец из Шамхора или из Гянджи; если «русский» или «еврей», то как и когда в Баку оказались родители. Дети смешанных браков называли национальность по отцу – и не потому даже, что именно так себя осознавали, а постольку поскольку фамилия-то отцовская! Это при том, что мать почиталась, и в смеси самых разноязычных ругательств обычное для России «…твою мать!» считалось смертельным оскорблением, после которого завязывалась драка или даже поножовщина.

А уж если поклялся матерью и хлебом, то это священнее, чем Аллахом, или Христом Богом, или Всевышним.

Но вопрос этот задавался не для различения по признаку «свой – чужой», а скорее во избежание ненужных осложнений: разговаривает, скажем, еврей с азербайджанцем и неодобрительно отзывается, например, об украинцах – и вдруг слышит: «Ты мою родню зачем обижаешь?» Выясняется, что у собеседника, чья принадлежность к народу азери сомнения не вызывает, мать или даже бабушка откуда-то «с Винницы», и нужно долго и искренне извиняться, чтобы уйти от ненужного конфликта.

Я как-то раз так вляпался: перейдя из своей 6-й, лучшей в мире школы, ставшей, во имя очередного заскока Хрущева, одиннадцатилеткой, в другую, оставшуюся десятилеткой, и плохо еще зная одноклассников, заявил с пубертатным идиотизмом, что никогда не прощу украинцам их зверств во время погромов, чинимых когда-то запорожцами, а позже – соратниками Богдана Хмельницкого, Петлюры и Бандеры. Маленький, на голову ниже меня, мальчуган, азербайджанец Адиль, отреагировал: «Моя мать – украинка!» …Что ж, извинялся и убеждал, что имел в виду не тех, которые… а других, которые… Потом, кстати, мы с Адилем подружились. После этого случая я опасался резко отзываться или уничижительно говорить о любом народе, тем паче в Баку, где парень, разрез глаз которого наводил на мысль о близости к степнякам Средней Азии, мог вполне иметь совсем другие, чукотские, скажем, корни, – и анекдоты из ходившей тогда серии «про чукчей» лучше было при нем не вспоминать. Поначалу просто опасался, потом привык опасаться, а потом опасения улетучились и взамен осталась привычка к тому, что резкость или уничижительность в отношении любого народа или этноса безнравственны.

Так на собственной шкуре получил подтверждение хорошей усвояемости уроков, преподносимых ударами грома, – и неважно, крестишься ли ты до того, как он грянет, или после; говоришь ли «Иншалла!»[7] в преддверии грозы или «Машалла!»[8] во время оной.

Но заговорил я об ответах на «бакинский» вопрос еще и потому, что когда количество смешанных браков в Советском Союзе пошло на убыль, в Баку ничего подобного не случилось. Сам я и мой кузен, тоже Марк, женились на русских, да и многие мои друзья не принимали во внимание «чистоту крови» – поэтому теперь, когда в России все чаще слышится, как важно во имя нации, скреп, традиций и черт его знает чего еще сохранять в семьях моноэтничность (а теперь еще и единоверие), хочется ответить: «А вы посмотрите на детей, рожденных и воспитанных нами, “не сохранявшими”. Они что, хуже, глупее или ленивее ваших?»

У меня дочь и два сына, все от русских матерей. Старший сын считает себя евреем, а женат на женщине из народа телугу (Индостан); младший – русским и женат на русской, но когда мои парни сидят рядом, никто не верит, что у них – разные матери, настолько оба похожи на меня. А вот во внешности их детей не усматривается ничего еврейского, и никто из них ни на кого другого ничуть не похож. Во всяком случае пока.

Но я знаю, что все они, каждый по-своему, замечательно хороши, и благодарю судьбу за то, что истоки этого знания – из Баку.

Об одной чудесной, смешанно-перемешанной семье расскажу особо. Я знаю ее благодаря моему однокласснику Эльдарчику, – не буду называть его фамилию, как и фамилии всех моих ближайших друзей, поныне, к счастью, пребывающих в этом мире… Такое вот странное, внезапно возникшее у меня суеверие: тех, кто жив, – только по имени; уже, к несчастью, ушедших: Эмина Алиева, Рауфа Сафарова, Шурика Тверецкого, Леню Прилипко – буду вспоминать, будто бы произнося на перекличке в дорогой сердцу 6-й школе; будто бы надеясь, что откуда-то оттуда услышу их ответное, разноголосое «Я!».

Эльдар всегда был для нас Эльдарчиком, может быть, потому, что рос не очень стремительно, хотя вымахал в конце концов изрядно – наверное, благодаря баскетболу, в который играл хорошо и страстно. Вернее, настолько страстно, что не успевал вполне продемонстрировать, насколько хорошо: пять фолов он зарабатывал на первых пяти минутах игры, после чего сидел на скамье и давал квалифицированные советы своим осиротевшим партнерам.

А может, потому же не Эльдар, а Эльдарчик, почему Эмин был Эминчиком, почему и Шурик, Сашок, Ленчик, Марик, а поскольку от «Ниязи» уменьшительное образуется с трудом, то всегда: «Ниязи, дорогой!» И потому, что – часто насмешничая друг над другом, иногда ссорясь и даже иногда дерясь, – мы называли друг друга так, как называли нас наши мамы.

Это – Баку! Это бакинская расположенность, бакинская нежность… Но даже с ними и при них не было и нет у нас более неравнодушного друга, чем Эльдарчик, до сей поры он говорит о способностях и успехах друзей так упоенно и страстно, как вел когда-то мяч на баскетбольной площадке, – но упорно молчит о своих способностях и успехах, очень и очень немалых.

Но и никогда в жизни не встречал я другого такого же взрывного человека, который, правда, умел успокаиваться так же мгновенно, как минуту назад завелся.

И никогда не видел я другой семьи, в которой дивные черты разных народов, сплавленные воедино Баку и сумасшедшей температурой двадцатого века, образовали бы личность, достойную вечности.

Об этой семье прекрасно написал наш общий с Эльдарчиком школьный друг Саша в своей повести «Скачут по аулу три всадника», из которой я приведу несколько небольших отрывков.

Любимый тост Эльдара (произносимый очень редко и в очень узком кругу):

Ночь. Скачет по аулу всадник. Стучит в окно. «Выходи!» – «Сейчас».

Скачут по аулу два всадника. Стучат в дом. «Кто там?» – «Выходи». – «Иду!»

Скачут по аулу три всадника. Стук в окно: «Выходи!» – «Зачем?» – «Не нужно, оставайся!»

Скачут по аулу три всадника…

‹…›

– Встретим в аэропорту гостя из Москвы?

– Поехали!

Разговор привычный для нас в те годы. Но эта встреча запомнилась.

Сидели на пляже в Нардаране, бросив подстилку прямо на песок, и ели арбуз. Каспийские волны набегали уютно, норд дул несильный, и день получился замечательный.

Приезжий был заметно старше нас, и я из-за этой разницы в возрасте поначалу чувствовал себя скованно. Но собеседник был так деликатен и внимателен – без всякой фамильярности и похлопываний по плечу, что уже через полчаса мы общались на равных, и перипетии недавнего футбольного матча «Нефтчи» обсуждали, и анекдоты рассказывали.

А еще я, раскрыв рот, слушал о разного рода космических делах, которые в СССР тогда были тайной за семью печатями. И еще чем покорил меня сразу этот человек – предложил называть его просто по имени – Довлет.

На Востоке отчества вообще не приняты, но существует изощренная система вежливых слов – приставок к имени, которые помогают прояснить взаимоотношения беседующих и их места в «табели о рангах». В Азербайджане самое распространенное уважительное слово в те годы было «муаллим» – «учитель». Однако мои попытки употребить это слово Довлет отвел вежливо, но твердо. «Саша, я вам не учитель. Хотите, называйте меня Довлет Ислам-Гиреевич, а я тогда буду вас тоже по имени-отчеству величать – пожалуйста, если вам так проще…» Конечно, я с радостью согласился обходиться именами.

День получился чудесный, а после я узнал от Эльдара, что мы беседовали с руководителем одного из московских НИИ, имеющих отношение к оборонному комплексу, профессором Довлетом Юдицким… И тут я узнал одну из тех историй, про которые сказано кем-то: «К чему писать романы, если сама жизнь – роман?»

‹…›

Приехал служить на Кавказ молодой офицер царской армии поляк Леон Юдицкий. В дагестанском ауле полюбил он красавицу Мариам. Посватался – и получил категорический отказ. Родители не желали, чтобы девушка выходила замуж за иноверца. А дальше – нет, никто никого не крал темной ночью, и не бросалась красавица со скалы на острые камни… Жизнь – она суровее и проще. Леон Юдицкий понял, что не может и не хочет жить без Мариам. Он поставил крест на своей карьере, простился с предыдущей жизнью и принял ислам. И был наречен Ислам-Гиреем. Жили они с Мариам долго и счастливо, и были у них дочь и сын.

С сыном его, Довлетом, мне и выпала удача познакомиться…

А чтобы круг повествования замкнулся полностью, скажу, что Мариам была младшей сестрой бабушки Эльдара – Сакинат-ханум, которую все звали только мама Сакинат, и не иначе.

‹…›

Остается в бутылке два-три глотка водки, я тянусь разлить и допить, но Эльдар меня останавливает: «На компрессы!» – и смотрит со значением. Я этот взгляд понимаю – это слова мамы Сакинат.

Мама Сакинат… Бабушка Эльдара. Мама Эльмиры Алиаббасовны.

Долгими часами она просиживала в своей комнате за столиком, раскладывая пасьянсы. Вокруг нее и ее имени в доме существовал ореол уважения, почтения, даже – некоторой робости. Ее роль в семье – я бы сказал, королевская. В самом деле, какую повседневную работу делает королева для Англии? Никакой. Но что Англия без королевы?..

Не стало мамы Сакинат много позже, уже когда мы закончили институт. В день, когда ее хоронили, было солнечное затмение. Я до сих пор помню этот свет полузакрытого солнца – он стал каким-то призрачным, бутафорским… Народу собралось много, и я ушел на веранду, чтобы не быть в толпе, и там дожидался выноса покойной. И чем ближе к этой минуте, тем трепетнее и нереальнее становился солнечный свет… Так ушла мама Сакинат.

Спасибо, Сашок, теперь продолжу я: Сакинат, девушка из почтеннейшего кумыцкого рода, суннитка, вышла замуж за азербайджанца, капитана дальнего плавания Алиаббаса, шиита разумеется. Не знаю, по каким религиозным канонам жила семья, но жила хорошо. А Эльмира Алиаббасовна, мать Эльдарчика, – для нас «тетя Эльмира», – глядя на которую так легко было себе представить красавиц-горянок из чудесных стихов аварца Расула Гамзатова и романов даргинца Ахмедхана Абу-Бакара, – вышла замуж за еврея, талантливого инженера. До конца дней своих мама Сакинат, когда (крайне редко) сердилась на обожаемую свою и ответно ее обожавшую Эльмиру, кричала ей: «У, персючка!», что и было в их семье единственным проявлением многовековой розни суннитов и шиитов; той самой розни, которая ныне определяет столько скрытых и явных конфликтов не только в обширном исламском мире[9], но и на всей планете.

У Эльмиры Алиаббасовны и Израиля Давидовича родились два сына: Рауф и Эльдар.

Эльдарчик, Эльдар Израилевич, стал прекрасным специалистом в области микроэлетроники и приборостроения, работал главным технологом НПО космических исследований. Защитил в Зеленограде диссертацию; Солмаз, первая его жена, родила ему троих детей: дочь Нигяр, сыновей Руфата и Салима. Видел в 1981-м всю эту шумную и веселую семью, радовался за нее. А всего через десять лет, когда власть в Азербайджане перешла от бездарных бывших комсомольцев к еще более бездарным радикальным националистам (интересно, а хотя бы в одной стране мира даровитые среди таковых попадались?), оголтелые деятели Народного фронта назвали Эльдарчика «типичным ставленником советского ВПК». Не в характере моего друга стерпеть такое – но он, вопреки этому самому характеру, не взорвался, чтобы вскоре остыть; он понял, что прежняя жизнь ушла следом за прежней страной – и уехал из Баку.

Жил в Москве, с ужасом видел, как разрушаются приборостроительная и электронная индустрии СССР, как хиреют комплексы в Зеленограде, Воронеже… везде; комплексы, которые при толковом руководстве долго бы еще конкурировали с «буржуинской» радиофизикой и микроэлектроникой – ведь мы создали интегральную микросхему вторыми в мире, с отставанием всего на полгода; ведь, к примеру, портативные системы пеленга, разработанные еще в 1943 (!) году в легендарном Горьковском институте радиофизики, долго-долго оставались недосягаемой мечтой для всех научно-технических центров мира, а теперь принципы, по которым действовали те системы, лежат в основе кажущейся нам столь привычной моментальной геолокации!

Но, впрочем, я об Эльдарчике… так вот, привыкший к каждодневной о себе заботе, он жил в Москве одиноко и временами, чтобы просто прокормиться, вынужден был хвататься за любую работу…

Однако все выдержал, нашел себя во второй раз. Во второй раз родился – встреченная им Юля, замечательная той особой русской милотой, которая охраняет и хранит, и старший сын, Руфат, буквально оттащили его от края пропасти, разверстой тяжелой болезнью. Во второй раз состоялся в профессии: его приборы и методики, позволяющие оценивать перспективы длительно эксплуатируемых скважин, были отмечены премией Правительства РФ в области науки и техники.

Рассказ мой о семье Эльдарчика начался с имени поляка-мусульманина Ислам-Гирея (Леона) Юдицкого, а закончится замечательной чередой азербайджанских, еврейских и русских имен: Марьям, Зулейха, Алиаббас, Натан, Этель, Марфа, Лиза.

Это – внучки и внуки Эльдарчика. Видел их на семидесятилетнем юбилее деда; видел, как он купается в их любви, – воистину, это не маркесовская, а золотая осень патриарха.

«Дети разных народов», – скажете вы. «Нет, – возражу я, – дети одного народа, бакинского, вне зависимости от того, кто в каком городе родился!»

Да, с Баку, как фальшивая позолота, слетало то идеологически выдержанное, трибунно-газетно-тивишное, что именовалось «дружбой народов», а взамен оставалось подлинное дружелюбие этих самых народов по отношению друг к другу. Это не было единством обездоленных и угнетенных, это не было спаянностью в настойчиво пропагандируемой борьбе за что-то привлекательное или против чего-то враждебного. Вряд ли бакинский народ остро ощущал свою всечеловечность, так что глобалистами нас не назовешь; вряд ли бакинский народ остро ощущал свою «советскость», так что и в первых рядах строителей коммунизма мы тоже не шли. Однако всегда следует помнить, что в годы войны воевали свыше шестисот тысяч жителей Азербайджана[10], а не вернулись назад более двухсот, и очень-очень значительную часть этих сотен тысяч составляли бакинцы, – это ли не причастность общей судьбе?

Я намеренно не подсчитываю, какую долю среди воевавших составляли азербайджанцы, какую русские и так далее – это соответствовало этнической структуре населения и никаких выяснений, какой народ сколько крови пролил, в Баку не случалось; лживое, с ехидством обращенное к евреям: «Ташкент защищали!», я услышал очень далеко от дома.

Дал в морду, а в Баку избил бы.

Здесь же скажу, что даже в подлые времена «дела врачей», когда быть антисемитом значило проявлять личную преданность товарищу Сталину, никаких признаков враждебного к евреям отношения в Азербайджане не было. Да и не могло быть там, где во время сбора денег на строительство ашкеназской синагоги, большую сумму внесли миллионеры-нефтепромышленники Гаджи Тагиев и Муса Нагиев. Казалось бы, какое им, азербайджанцам, дело до евреев, да еще и не «местных», горских евреев, живущих бок о бок с ними издавна, а пришлых, «понаехавших», «перекати-поле», тщетно ищущих на территории огромной империи место, где не унижают?

Да вот ведь, было, оказывается, им дело – и потому, думаю, было, что разбогатели они, Гаджи-ага и Муса-ага, на нефти, – дивной, сложносоставной, ароматной бакинской нефти, которую оскорбляют, называя «черным золотом», то есть сравнивая с блестящим металлом, функциональным разве что в микросхемах.

И которую воистину возносят до небес, именуя Черной кровью Земли – да, именно с заглавной буквы! как Бога! Бога, которого, – считали правоверные мусульмане Нагиев и Тагиев, – все равно как называть, которому все равно как молиться – лишь бы молились чему-то неизмеримо высокому, даже если оно, это высокое, проявляется небольшим, всего лишь метровым, вечным пламенем на гребне горы Янардаг[11], у которой издревле падали ниц паломники-огнепоклонники.

Воевали призванные в Азербайджане мужественно – и вечная слава им за это!

Однако будем честны и максимально тактичны, они внесли весомый, но не решающий вклад в Победу, а вот добытая и переработанная в Баку нефть – решающий!

Это признавали и советские военачальники, начиная с Г. К. Жукова; об этом писал выдающийся министр нефтяной промышленности СССР, председатель Госплана СССР Н. К. Байбаков. С дотошностью экономиста и инженера Николай Константинович указывал, что советская боевая машина на 75–80 процентов приводилась в движение благодаря труду бакинцев, а я, – с дотошностью математика, – попытался выяснить: «А на остальные 20–25 процентов благодаря чьему труду?»

Кроме Баку нефть в годы войны добывалась еще на промыслах Моздока и Грозного, созданных усилиями бакинских инженеров и буровых мастеров; еще в так называемом Втором Баку – нефтеносных районах Поволжья, – а туда в 1941 году был переброшен многотысячный трудовой десант из Азербайджана, например, в полном составе трест «Азнефтеразведка», переименованный в «Башнефтеразведка». Совсем немного нефти и нефтепродуктов давали республики Средней Азии, но и там трудилось немало бакинцев, так что, глубокочтимый Николай Константинович, царствие вам небесное, не на 75–80, а на все 90 процентов!

Как это было? Двенадцатичасовой рабочий день без выходных и отпусков, а ночью, выполняя требования светомаскировки, трудились почти вслепую, пользуясь маломощными карманными фонариками, – и ни одной крупной аварии!

Как это было? Когда немцы, захватив Северный Кавказ, перерезали все железнодорожные пути на север, а под Сталинградом заблокировали движение по Волге, от Баку до Красноводска, по бурному осенне-зимнему Каспию, пошли буксиры, таща за собою длинные караваны снятых с вагонных тележек и прикованных одна к другой цистерн, заполненных бензином, керосином, мазутом и сырой нефтью лишь наполовину, а потому плавучих.

Как это было? Когда на бакинском рейде потерпел крушение доставивший арахис пароход из Ирана, Мир Джафар Багиров, талантливый и грозный руководитель Азербайджана, велел поднимать со дна мешки, вылавливать зерна – и бесплатно раздавать бакинцам. Отмывали как могли, отжимали масло, мололи, жарили лепешки – многих это спасло тогда от дистрофии и голодной смерти.

Приведу слова Ф. И. Толбухина, маршала Советского Союза: «Красная Армия в долгу перед азербайджанским народом и отважными бакинскими нефтяниками за многие победы…»

Да, в долгу, и не только Красная Армия, а все мы. А еще и вся Европа! В долгу, который не надо возвращать, но о котором следует помнить.

Академик Иван Губкин, исходив весь Апшерон и изучив его недра, по каким-то своим, ведомым только гениям, ассоциациям и аналогиям «разглядел» нефтеносные пласты «Второго Баку», а еще предположил, что Западная Сибирь покоится на невиданных по размерам «подушках» из нефти и газа. Предвидение о татарских, башкирских, куйбышевских (самарских), пермских залежах подтвердилось блистательно и сразу, а с Западной Сибирью было много сложнее – все развивалось по пословице «Близок локоть, да не укусишь»: неоднократно проводимое разведочное бурение то выявляло признаки нефти, то не выявляло, а самой нефти не было.

Однако всевидящая судьба, о которой писал Евгений Баратынский, действительно все видела и не спеша, без ненужной суеты, готовилась преподнести стране неслыханной щедрости дар. Такой щедрости, что Советский Союз, словно бы оглушенный и ослепленный свалившейся на него милостью, через тридцать лет после марта 1961 года скончался от болезни, которая называется «кому много дано, с того много и спросится – и не приведи Господь спросу этому не соответствовать»; такой щедрости, которой до сих пор живет Россия, но – слава богу! – суть диагноза мы вроде бы усвоили и, по крайней мере, говорим, – много и красноречиво, – о том, что данному нам за не наши заслуги надо бы соответствовать, ой надо бы!

Однако все по порядку: 28 июля 1931 года в одном из сел Шамхорского района Азербайджана родился мальчик, нареченный Фарманом – первый из четырех детей семьи Салмановых. В 37-м его отца арестовали, мать и дети выжили благодаря односельчанам, деду Сулейману и бабушке Фирузе. А фундамент будущего нефтегазового могущества страны волею судеб был заложен задолго до того: еще в 1888 году юного бунтаря Сулеймана приговорили к 20-летней ссылке в Сибирь за конфликт с имамом гянджинской мечети и старшим муллой губернии. Отправившись добровольцем на Русско-японскую войну, он воевал так храбро, что был награжден и досрочно освобожден; женился на русской сибирячке Ольге Иосифовне, принявшей ислам и получившей новое имя Фируза, – и вернулся в родное село.

Внук Фарман впитывал рассказы деда о Сибири и Дальнем Востоке и учился русскому языку у бабушки, а судьба тем временем не дремала: министр нефтяной промышленности СССР, уроженец Баку Николай Байбаков, выпускник Азербайджанского нефтяного института, по своим депутатским делам приехал в Шамхор.

Во второй уже раз я вспоминаю эту легендарную, – без каких-либо преувеличений, – личность и хочу рассказать историю, наверняка не всем читателям известную.

Когда в августе 1942 года немцы вплотную подступили к нефтепромыслам Северного Кавказа, Гитлер на одном из совещаний сказал, что с кавказской нефтью войну он выиграет за две-три недели. Сталин, узнав об этом, приказал Байбакову срочно вылететь на Кавказ и сформулировал задание в любимой своей манере: «Если вы оставите противнику хоть тонну нефти, мы вас расстреляем, но если вы уничтожите промыслы, а немец не придет, мы вас тоже расстреляем». Байбаков, которого вождь еще в конце тридцатых учил, что главное для молодого наркома – это «бичьи» нервы плюс оптимизм, решился возразить: «Вы не оставляете мне выбора, товарищ Сталин». – «Выбор здесь», – ответил Верховный главнокомандующий и постучал пальцем у виска. Этот ответ Сталина трактуют как призыв напрячь ум, но рискну предположить, что был в нем еще один смысл: пуля в висок из собственного пистолета, – до того как в затылок выстрелят из энкавэдэшного.

…Штаб Южного фронта уже поспешно «переместился» в Туапсе, а бригады, руководимые Байбаковым, еще бетонировали скважины моздокских промыслов, взрывали станки-качалки и нефтепроводы. В Москву штабисты доложили, что нарком погиб, а на самом деле он и его подчиненные чудом успели уйти к партизанам, и спустя два дня Николай Константинович добрался через горы до Туапсе.

Под Грозным же не законсервировали ни одной скважины, а когда немцы разбомбили промыслы и нефтеперегонные заводы, то пожары невиданной силы были потушены и все разрушенное восстановлено – за считаные дни.

Полгода фашистские дивизии оккупировали Северный Кавказ, но им не досталось не только ни одной тонна, но и ни одной капли нефти!

Итак, Байбакова в Шамхоре повели осматривать школу, в которой учился восьмиклассник Фарман Салманов, – говорящий по-русски почти так же свободно, как и на азербайджанском, он-то и давал министру пояснения. Прощаясь, тот спросил, кем хочет стать паренек после окончания школы, на что получил ответ: «Нефтяником». – «Это хорошо, – одобрил Байбаков, – нефть – будущее нашей страны». И в 1948 году Фарман, проработав до того два года коллектором Ширванской комплексной геологической экспедиции, поступил на геологоразведочный факультет, – чувствуете, как неустанно трудилась судьба! – Азербайджанского нефтяного института, который к тому времени уже назывался Азербайджанским индустриальным. В 1954-м, перед окончанием института, он написал письмо Байбакову с просьбой направить его на работу в Сибирь. Министр собрату своему по alma mater не отказал, и Фарман Салманов два года, работая начальником нефтегазоразведочных экспедиций, искал нефть в Кемеровской и Новосибирской областях.

На этом работа судьбы не завершилась, а в дело вступили еще и огромный талант молодого геолога и унаследованное от деда Сулеймана бунтарство! Фарман Салманов счел дальнейший поиск нефти и газа в Кузбассе бесперспективным, начальство в Новосибирске слушать его не хотело, и тогда он в августе 1957 года самовольно (!), тайком (!) перевел свою геологическую партию в Сургут. Это был неслыханный по дерзости поступок, который вполне могли счесть проступком или даже преступлением, а на поддержку Байбакова рассчитывать не приходилось: Николай Константинович хоть и был уже в то время Председателем Госплана СССР, но, резко возразив против поспешного и оказавшегося провальным перехода от отраслевой к территориальной системе управления экономикой (полюбившиеся Хрущеву совнархозы), вскоре попал в опалу и был сослан в провинцию.

То, что сделал Салманов, было настолько вопиющим (головы летели за куда меньшее), что начальство струсило, – будь оно за это благословенно! Избегая огласки, задним числом, оно выпустило приказ о переводе партии в Сургут.

Почти четыре года Фарман Курбан-оглы, или Фарман Курбанович Салманов и поверившие в него работники геологической партии, зимой замерзая на 50-градусном морозе, летом увязая в болотистых топях, измученные комарами, мошкой и неустроенным бытом во времянках, искали нефть.

Никем не сменяемые, финансируемые по минимуму – искали. Упорно и безуспешно.

Но 21 марта 1961 года, словно бы в честь любимого азербайджанцами праздника Навруз-байрам, ударил первый фонтан. Всем оппонентам экпедиции была отправлена телеграмма: «Уважаемый товарищ, в Мегионе на скважине № 1 с глубины 2180 метров получен фонтан нефти. Ясно? С уважением, Фарман Салманов». Оппоненты ответили, что это случайность, что недели через две-три фонтан иссякнет, так как по-настоящему большой нефти в Западной Сибири нет и быть не может; мол, Губкин сболтнул, а упрямые глупцы поверили.

Судьба поусмехалась, испытывая Салманова и его людей еще два с половиной года, а в октябре 1963-го фонтан забил из скважины в районе Усть-Балыка. Начальству сообщили о том, что скважина «лупит по всем правилам», а на имя Хрущева ушла телеграмма: «Я нашел нефть. Вот так, Салманов».

Теперь это уже стало ясно всем: Губкин не сболтнул, а предвидел; Салманов поверил и нефть нашел. Большую нефть, а этот упрямец утверждал, что огромную, утверждал, что еще и газ есть, только не огромный – а гигантский!

Кстати, насчет Кузбасса он тоже оказался прав.

Тем временем Байбакова вернули в Москву, а с 1965-го, когда Хрущев уже был отстранен от власти, он в течение двадцати лет возглавлял Госплан СССР (с Горбачевым, естественно, не сработался). Алексей Николаевич Косыгин доверял ему безоговорочно, и в Западную Сибирь пошли большие ресурсы.

Окупившиеся тысячекратно!

О том, как ничтожества во главе с бровастым генсеком и Сусловым, подлинной реинкарнацией Победоносцева, мешали работать Косыгину, и впрямь последней надежде Советского Союза на динамичное развитие и даже мировое лидерство, свидетельствует, в том числе, известный лично мне факт – в масштабах страны малозначительный, но очень красноречивый.

Байбаков хорошо знал и ценил моего отца, своего ровесника, учившегося в том же Азербайджанском индустриальном институте, правда, несколько позже (сыну служащего для поступления в вуз требовалось сначала наработать такой стаж, после которого его могли бы приравнять к рабочим или крестьянам) – сначала как одного из лучших студентов и секретаря институтского комитета комсомола, а потом как толкового нефтеразведчика и инженера-экономиста. В начале 1965 года, когда Министерству нефтяной промышленности СССР, обескровленному совнархозовскими новациями, стало придаваться прежнее значение, Николай Константинович предложил отцу переехать в Москву и возглавить Управление сводного планирования. Пришлось бы пару-тройку лет прожить вдали от семьи, одному, в скромной министерской гостинице для командированных, но отец с превеликой радостью согласился. Его кандидатура была одобрена во всех управленческих и гэбистских инстанциях, оставалось пройти утверждение в Отделе промышленности ЦК партии, однако там воспротивились: процентная норма сотрудников-евреев в этом министерстве уже была выполнена, а перевыполнять ее никто не решался. Байбаков, председатель Госплана СССР, заместитель председателя Правительства, был не просто уязвлен, он понимал, как важно иметь в одном из ключевых министерств, – тем более что предстояло ускоренное развитие добычи и инфраструктуры в Западной Сибири, – человека, цифрам и расчетам которого можно доверять, не перепроверяя, а потому надавил на секретаря ЦК по промышленности. Тот, страхуясь, побежал советоваться к Суслову, который без долгих раздумий сказал категорическое «нет». Косыгин, спасая репутацию Байбакова, своего ближайшего соратника, обратился к Брежневу, который примирительно ответил: «Алексей Николаевич, ну как же мы с тобой можем игнорировать мнение ЦК?»

Понятно, что ему, сравнительно недавно разместившемуся в кресле № 1 Советского Союза, не хотелось лишний раз спорить с великим инквизитором Сусловым, да еще и по столь ничтожному (с его точки зрения) поводу, но, право же, смешно сопоставлять уровень назначения и уровень обсуждения.

А анализировать степень идиотизма «партейных» порядков и нравов противно до тошноты.

Связка великих фамилий «Циолковский – Королев – Гагарин» почитается абсолютно заслуженно, но разве не заслуживает почитания другая: «Губкин – Байбаков – Салманов»?

И если на вопрос: «Кто такой Губкин?» в Москве еще некоторые ответят: «Академик, улица такая есть – Академика Губкина… А, да, еще “керосинка” есть – Университет нефти и газа его имени», то жители Воронежа или Тамбова, скорее всего, пожмут плечами: «Кто ж его знает!..»

Про Байбакова и в Москве не вспомнят, а единственный его бюст установлен в школе Сабунчинского района Баку – в которой он учился.

Салманову повезло чуть больше: памятники и бюсты ему, человеку, при самом непосредственном, деятельном и эффективном участии которого в Западной Сибири открыто более ста тридцати (!) месторождений нефти и газа, установлены в Москве, Баку, Сургуте, Салехарде, Ханты-Мансийске; а авиакомпания «ЮТэйр» присвоила его имя двум бортам.

Мы всё мечтаем слезть с «нефтяной иглы» и говорим об этом так, будто бы стесняемся нашего газа и нашей нефти, как попавшие из грязи в князи стесняются неотесанного отца и нескладной матери. Мы едим то, что они, такие «невысокотехнологичные», присылают нам из своих «зачуханных деревенек»; мы ворчим, что еда не вполне соответствует нынешним представлениям о здоровом питании… и все это так: и деревеньки наши совсем непохожи на парадиз, и еда не вполне соответствует, да ведь только ею и живы!

И потому не вредно было бы говорить каждодневное спасибо за благо, посланное нам не нашими трудами, а прошлыми героическими усилиями десятков тысяч безымянных и троих великих: Губкина, Байбакова, Салманова.

Говорят, вот-вот поднатужимся – и слезем с этой чертовой иглы, и прорвемся в цифровую эпоху, в постиндустриальную экономику, – ой, не верю, разучились прорываться! Разве что проползем, да и то чудом, на которое только и стоит рассчитывать.

А пока… Пока не стану повторять, что нефть и газ – наше национальное достояние, скажу поэтичнее и задушевнее.

Гораздо поэтичнее и гораздо задушевнее: без них, без нефти и газа Сибири, давно бы уже сдохли!

По мнению историков, Баку появился еще во времена античные и бывал столицей заметного в исламском мире ханства. Оно, занимавшее территорию Апшеронского полуострова, сравнительно ненадолго возникало в разные времена: в XII веке, XVII, а в последний раз – в 1748 году. Тогда в нем уже добывалось немного нефти для обогрева жилищ и освещения, а помимо того – драгоценная по тем временам соль. Развивалось судоходство по Каспию, рыболовство, земледелие, в общем, жить бы ему, да жить, этому ханству, но крупные государства имели тогда повадки еще более хищнические, чем теперь, и Хусейн-Кули-хан, рассчитывая спастись от притязаний Ирана и надеясь на благородство русского царя, в конце XVIII века попросил принять его в российское подданство, то есть попросил фактически о протекторате России. В 1803 году просьба была удовлетворена, но уже в 1806 году игры в благородство закончились, 3 октября русские войска захватили Баку, а Хусейн-Кули-хан бежал в Персию.

Говорю здесь об этом, дабы подчеркнуть вот что: Азербайджан, присоединенный к Российской империи силой оружия, был лоялен Советскому Союзу дольше и в гораздо большей степени, нежели, скажем, Грузия и Украина с их пылко когда-то звучавшими клятвами о вечной любви и верности; в конце концов Армения, обретшая хоть какое-то подобие государственности только благодаря России и самоотверженности русского дворянства, того же Грибоедова, в конце концов, нежели Армения, фактически объявившая о своей независимости еще летом 1990 года, за год до губительного путча, и на территории которой референдум весны 1991 года о сохранении СССР даже не проводился.

Может быть, все же стоит «подпустить» светлой печали воспоминаний о детстве и юности в родном городе? Разбавить повествование пейзажными зарисовками, описаниями шашлычных и чайхан, кебабных и хашных?

А то ведь складывается у меня даже и не «Песнь о Баку», но «Песнь о нефти и газе».

Господи, как же правильно, что именно так складывается!

Как хорошо, что убежден: только уникальные залежи нефти и газа смогли создать на рубеже XIX и XX веков тех, кто в душе моей объединены не в бакинцев даже, а в уникальный бакинский народ; только уникальный бакинский народ мог создать великий и уникальный Баку – точнее, они непрерывно создавали и создают друг друга!

Стало общим местом повторять, что с развитием информационных и нанотехнологий мир переходит (перешел?) из индустриальной эпохи в постиндустриальную; переживает начало (развитие?) шестого технологического уклада Кондратьева – Шумпетера, а на горизонте уже виднеется седьмой…

Сам об этом неоднократно читал лекции, зажигаясь перспективами почти так же, как когда-то, перебираясь из Баку в тяжело и уверенно шагающий в будущее Воронеж, – только вот что-то, глубоко внутри запрятанное, воспарению моему во время этих лекций мешало.

Что именно? – не понимал, «не догонял», как говорит молодежь и не совсем молодежь.

А недавно «догнал»: нет еще такого перехода, по глубинной его сути – нет! Более того, пока не предвидится. Да, информационные технологии есть кардинальный и очень важный прорыв в области коммуникаций, связи и инфраструктурной поддержки индустриального производства! Да, нанотехнологии – это возможность создания волшебно иных материалов! – и все же…

Истинный переход состоится только тогда, когда человечество научится использовать принципиально другие виды энергии (гравитационную, например); принципиально другие двигатели (ионные, например, или с ускорением в магнитном слое).

В худшем случае найдет хотя бы более совершенные способы получения все той же родной нам и привычной электроэнергии.

Однако и то, и другое, и третье либо «за горами», либо вообще нигде.

А пока мировое производство электроэнергии в 2015 году в сравнении с 1992 годом выросло практически вдвое! При этом: доля выработки на атомных электростанциях упала с 17,5 процента в 1992-м до 10,6 процента в 2015-м; на гидроэлектростанциях снизилась с 18,4 процента до 16,6 процента, а вот доля выработки на ТЭС – станциях, где сжигается органическое топливо (торф, уголь, газ, нефть) выросла с 63,8 процента до 68,6 процента. При этом доля угля в «сжигании» осталась в 2015 году наибольшей, хоть и упала, а доля газа и нефти выросла.

В связи с ростом производства электромобилей потребление нефти и газа, согласно расхожему мнению, снизится, поскольку, вытесняя автомобили с двигателями внутреннего сгорания, они, электромобили, по истечении десятилетия будут потреблять количество электроэнергии, соответствующее примерно 8 процентам ныне добываемой в мире нефти. Однако даже если произойдет именно так, то «высвободившиеся» углеводороды не станут ненужными, а пойдут на выработку этой самой электроэнергии!

Такова реальность, а все остальное – либо вранье пиарщиков и лоббистов, либо фантазии футурологов. И по крайней мере в ближайшие тридцать-сорок лет потребности человечества в нефти и газе не уменьшатся, их месторождения не потеряют своей ценности, а умение добывать углеводороды, транспортировать и перерабатывать – останутся важнейшими из людских умений.

Это-то триединство глаголов: «добывать, транспортировать, перерабатывать» и породило когда-то особую энергетику бакинского народа, а стало быть, и величие самого Баку.

Шамаханская царица возникла в сказке Пушкина «Золотой петушок» не случайно: про Шемаху, центр губернии, знал весь образованный Петербург, а вот о Баку, находящемся на оконечности Апшеронского полуострова, у острого выступа, похожего на опущенный в Каспий клюв чайки, – очень немногие. Настолько немногие, что когда граф Воронцов 14 июля 1848 года в своей докладной на высочайшее имя сообщил о том, какой мощный фонтан бьет в поселке Биби-Эйбат близ Баку из пробуренной двумя годами раньше горным инженером Семеновым нефтяной скважины (первой в мире! вторая, в Пенсильвании, появилась лишь через тринадцать лет!), никакой реакции не последовало, что, конечно, свидетельствует о «высоком даре» предвидения Николая Первого, а также его окружения.

Александр Второй был гораздо прозорливее отца: в 1859 году, после того как Шемаха сильно пострадала от землетрясения, центр губернии был перенесен в Баку, а в 1868 году было дано высочайшее разрешение на бурение нефтяных скважин (до того нефть накапливалась в вырытых колодцах). А далее – почти вскачь: в 1871 году скважину глубиной 64 метра, с большим дебитом, пробурили (механическим способом) в поселке Балаханы, в 1872 году была отменена откупная система предоставления участков, и они стали продаваться с публичных торгов; нефтяной промысел объявлялся свободным, керосин облагался акцизом в 40 копеек с пуда, первые торги состоялись 31 декабря, в самый канун 1873 года, и казна вместо запланированного полумиллиона получила три!

В Баку наступила эпоха нефтяного бума!

Баку стал местом рождения передовых технологий!

В Баку потек азербайджанский, русский и армянский капитал; в Баку хлынул капитал из-за рубежа – шведский, французский, английский!

Развитие экономики России в конце XIX – начале XX века действительно впечатляет, однако, к сожалению, оно сопровождалось таким притоком иностранного капитала, который лишал страну значительной доли политической и хозяйственной самостоятельности. Известно, что внешний долг, рост которого начался с так называемых французских займов, организованных банкирским домом Ротшильдов, вырос с 1900-го по 1913 год с 4 до 5,4 миллиарда рублей, а ежегодные процентные выплаты по нему составили в 1913 году гигантскую (по тем временам) сумму 400 миллионов – это привязывало Россию к Антанте намертво и заставляло ее участвовать в европейских дрязгах. При наличии огромных запасов каменного угля, даже его России импортировала: в 1912 году был ввезен из Англии и Германии (!) объем, равный 15 процентов от добытого внутри страны, а дополнительно к этому, еще почти 700 тысяч тонн кокса – понятно, как болезненно сказалась невозможность этих поставок в годы Первой мировой войны. И уж совсем неприятный факт: четыре пятых всего производства меди сосредоточилось на заводах, находящихся в руках иностранцев, что отрицательно сказывалось на ценах; более того, значительная часть меди в слитках и вся электролитическая продавались через немецкий «Торговый дом Вогау и К°».

А вот с нефтью и нефтепродуктами затруднений не было – ее добыча была наивысшей в 1901 году, затем, в связи с мировым кризисом, упала и незначительно колебалась вокруг уровня 9 миллионов тонн, из которых примерно один миллион тонн экспортировался, принося бюджету немалый доход в виде пошлин.

Присутствие в Баку значительной доли частного российского капитала заставляло иностранные фирмы учитывать интересы державы, – и госкомпании для этого не понадобились!

Но самое главное, чему учил Баку: острая и умело организованная конкуренция капиталов выливалась не в «разборки и наезды», а в конкуренцию подходов к ведению бизнеса, в конкуренцию технологий, умов и умений, в конкуренцию репутаций и уровней общественной значимости, наконец!

Известна замечательная фраза великого писателя Николая Лескова: «У русского царя есть много разного народа», – так вот, в азербайджанском Баку разного народа было, возможно не меньше, чем у русского царя, причем сама нефть требовала этого разнообразия и – одновременно – слитности столь разных и непохожих темпераментов и жизненных воззрений.

Упомяну лишь Людвига и Роберта Нобелей, братьев Альфреда, – знаменитого изобретателя динамита и учредителя премии, – они, в отличие от вернувшихся в Швецию остальных членов многочисленной семьи, остались жить и делать бизнес в Петербурге.

Сейчас в Баку есть музей с экспозицией, освещающей их деятельность, – и удостоены они этой чести не потому, что были любимы и чтимы более, нежели, скажем, уже упомянутые мною Тагиев и Нагиев. Нет, напротив, Нобелей в Баку, скорее, недолюбливали за нескрываемое высокомерие и нежелание вариться в его жизни, однако, не любя – не завидовали; это одна из лучших черт формировавшегося тогда бакинского народа: не завидовать чужим успехам, а стараться их превзойти.

Братья Нобель и правда на своем примере показывали, как следует вести индустриальный бизнес, служили образцом не только для своих российских конкурентов, но и для Ротшильдов, и Рокфеллеров. Одновременно с первым же нефтеносным участком они приобрели нефтеочистительный завод в Черном городе; освоили огромное количество промыслов в Балаханах, Сураханах, Биби-Эйбате, на острове Пираллахи; взяли в аренду гигантскую территорию между Черным и Белым городом и на ней построили нефтеперегонные, сернокислотные, медеплавильный (!) и чугунолитейный (!) заводы – тем самым были сокращены затраты на оборудование для добычи и переработки.

Ими (попутно!) было налажено производство бидонов, канистр, цистерн, крупных баков-резервуаров, конструкцию которых разработал вскоре ставший легендой при жизни великий русский инженер Владимир Шухов, чьи идеи являются основой для современной архитектуры и высотного строительства; на их деньги велась активная поисково-разведывательная работа в акватории Каспия, на Прикаспийской и Прикуринской низменностях, на пастбищах Кобыстана, под Майкопом и Грозным.

Что это за транспортировка нефти – бочки и бурдюки на арбах?! К черту такую архаику! Строится нефтеналивной флот, создаются причалы в Красноводске, в Астрахани и во всех (!) крупных волжских городах, а чтобы местные купцы и судовладельцы не мешали, их включают в число пайщиков «Товарищества братьев Нобель»; под руководством того же Шухова прокладываются первые нефтепроводы «промысел – завод», разрабатывается проектная документация и начинается прокладка нефтепровода Баку – Батуми, построена железная дорога Баку – Балаханы.

Большая, чудовищная война неизбежна, братья это понимают и строят в Грозном первый в мире завод по производству получаемого из нефтепродуктов толуола, основы для производства тротила, – вещества меньшей взрывчатой мощи, нежели «братский» динамит, однако более любимого военными за безопасность хранения и удобство использования в бомбах и снарядах; а потом там же тратят большие деньги на установки для усовершенствованного крекинга, позволяющего получать продукт излишней в те времена степени очистки[12] – лет через двадцать он, по понятным причинам, получит название авиационного керосина.

И так далее, и так далее, и так далее…

Однако для становления Баку как великого города главным, на мой взгляд, в деятельности братьев Нобель было то, с каким размахом удовлетворялась порожденная их инвестиционной активностью потребность в кадрах: в геологах, химиках, технологах, инженерах-строителях, проектировщиках, промысловых инженерах, буровых мастерах, юристах, бухгалтерах – в самых лучших кадрах, а потому! – а потому да здравствует то, что сейчас зовется вложениями в человеческий капитал! Они, черт возьми, окупаются – мир увидел, что как только инженеры «Товарищества братьев Нобель» догадались для сжигания в котлах танкеров и торговых пароходов использовать мазут, цены на него выросли в несколько раз, а на уголь, дрова и торф в несколько раз упали.

Однако высококлассные специалисты из Европы[13] отказывались жить в тесном соседстве с промыслами и заводами – что ж, товарищество построило для них коттеджный поселок внутри роскошного парка «Вилла Петролиа», разбитого в окружении нефтяных резервуаров, дымящих труб и пышущих паром установок.

За два года на пропитанную нефтью землю уложили изрядный слой чернозема, доставленного из Ленкорани на арбах; вода для орошения восьмидесяти тысяч (!) деревьев и кустарников, откуда только не завезенных, приплывала на танкерах из Астрахани…

Прошло почти 140 лет, и этот парк (теперь имени Низами) радует глаз и поныне.

Нет, филантропами братья Нобель не были, однако их «вложений в человеколюбие» еще до 1904 года хватило на введение десятичасового рабочего дня, что считалось чрезмерной заботой о людях, на устройство молельных комнат для рабочих-мусульман прямо на промыслах и заводах, на развертывание вокруг них сети аптек и амбулаторий, на выдачу надежным работникам льготных ссуд на строительство домов. Скажем братьям спасибо и за это, в конце концов, если бы их примеру следовали не только в Азербайджане и на Северном Кавказе, то в Российской империи воцарилась бы пропагандируемая жандармским полковником Зубатовым гармония между трудом и капиталом, которую левые снобистски именовали «полицейским социализмом», а правые, со свойственным им поклонением идеологеме: «Выпороть, отпустить помолиться и исповедаться, а потом выпороть еще раз!», считали покушением на устои, то, глядишь, монархия продержалась бы дольше, во всяком случае, не рухнула бы в самое тяжелое для страны время.

Темпы развития нефтяной и сопутствующей промышленности Азербайджана были так высоки (в 1901 году свыше 50 процентов нефти и нефтепродуктов всего мира!), что Максим Горький не преувеличивал, называя вид на Черный город талантливо исполненной картиной ада. Приток людей самых разных национальностей на промыслы, заводы, суда, стройки был огромен и стремителен, жизнь в Баку малоквалифицированных рабочих в начале XX века была, мягко говоря, очень тяжела. Жили в бараках, получали по 60 копеек за 12–14-часовой рабочий день; для питья и приготовления пищи приходилось собирать дождевую воду, а для обогрева жилья использовали тряпки, пропитанные нефтью из окружавших скважины луж. Никто не обещал им «город-сад» – ни через четыре года, ни через сорок четыре, правда, и надрывались они не из великого страха и не ради мечты о земном социалистическом рае, как много позже, во времена индустриализации, их потомки, – а потому в июле 1903 года и декабре 1904-го состоялись бакинские стачки, потрясшие всю империю своей массовостью и организованностью. Инициаторами второй историки называют двух грузин: Иосифа Джугашвили и Алешу Джапаридзе, которого в 1918 году расстреляют в числе 26 бакинских комиссаров. А Джугашвили-Сталин, проживет, как печально известно, еще очень долго.

Но как ни заходился в ярости пребывавший в довольно сытной эмиграции Ленин, как ни старались в Баку его верные соратники Сталин и Джапаридзе, четыре политических требования бастующих растворились в восемнадцати экономических – речь идет о списке, выработанном стачкомом, в состав которого Джапаридзе вошел, а Сталин, предусмотрительно – нет. На многолюдных демонстрациях транспаранты с призывом «Долой самодержавие!» не носили, однако войска и казаки шествия все равно разгоняли; десять человек погибло, много было раненых, в том числе трое военных. Вспыхнули пожары. Это продолжалось несколько дней, потом терпящие многомиллионные убытки нефтепромышленники по инициативе все тех же Тагиева, Нагиева и братьев Нобель пошли на переговоры со стачкомом.

Так появился первый в истории России коллективный договор, согласно которому устанавливался 9-часовой рабочий день и 8-часовые ночные смены; зарплата была увеличена до рубля в день, вводился ежемесячный четырехдневный отпуск. Работодатели обязались улучшить жилищные условия и медицинское обслуживание рабочих, создать школы и то, что мы сейчас назвали бы профтехучилищами.

Нобели были довольны: многое из оговоренного в коллективном договоре они сделали раньше и теперь несли меньшие в сравнении с конкурентами затраты.

Другие крупные и средние нефтепромышленники, – а к этому времени трест Нобелей, «Шелл» и «Русское главное нефтяное общество» контролировали чуть более 50 процентов добычи, к 1910 году – 60 процентов, – благодарили судьбу за то, что потеряли сравнительно немного. (Позже Сталин писал, что установился известный порядок, некая «конституция», в силу которой «мы получили возможность… сообща договариваться с нефтепромышленниками, сообща устанавливать с ними взаимные отношения».)

Недовольно было только правительство – главноначальствующий гражданской частью на Кавказе писал министру внутренних дел, что «проявленная нефтепромышленниками уступчивость ‹…› обратила на себя внимание ‹…› государя императора, так как уступчивость эта может отразиться чрезвычайно неблагоприятными последствиями на других фабричных и заводских районах».

Может быть, именно из-за боязни этих «неблагоприятных последствий» всего через девять дней после заключения в Баку коллективного договора так жестоко расстреляли мирную демонстрацию на Дворцовой площади в Петербурге? Может быть, именно эти «неблагоприятные последствия» вылились в трагические события 1905–1906 годов, включая восстания на броненосце «Потемкин» и крейсере «Очаков»; в события, ход которых не остановил даже вынужденный Октябрьский манифест царя, давший России множество невиданных ранее свобод, – и всего через два месяца полыхнуло в Москве, и Пресня стала воистину красной от пролитой на ней крови?

Или, может быть, если последовали бы в «других фабричных и заводских районах» примеру Баку, обошлось бы множеством компромиссных коллективных договоров?!

Но что толку в этом «или», если Николай Второй, сам себя называвший «хозяином Земли Русской», народ свой слышать и понимать не хотел.

Итак, Нобели были лидерами – это бесспорно.

Но за ними шли, стараясь не отставать, а еще лучше, обогнать и превзойти – это тоже бесспорно!

Братья в 1878 году соорудили первый нефтепровод «промысел – завод» длиною 12 километров. Почин был немедленно подхвачен, и через двадцать лет общая длина подобных артерий составила 230 километров с пропускной способностью миллион тонн в год; в 1896 году Нобели начали прокладку нефтепровода Баку – Батуми, – что ж, десятки их конкурентов тоже вложили деньги в это строительство и через десять лет состоялся пуск уникального по тем временам сооружения длиной 833 километра с несколькими десятками промежуточных насосных станций!

Нобели используют достижения технического прогресса, но и остальные не лыком шиты: с 1900 года началась ускоренная электрификация промыслов, заводов, рабочих поселков и самого Баку.

Нобели начали бурить на мелководье Биби-Эйбатской бухты, а конкуренты, чтобы их превзойти, в 1901 году задумали ее осушить! Тендер (!), при полностью готовом проекте, был объявлен в 1906-м, а первые работы начались в 1909-м, когда специально для осушки были построены 23 судна. Через восемь лет нефть уже добывалась с площади 193 гектара!.. Потом почти пятилетний перерыв, национализация, – и за дело взялась новая власть. К 1927 году бухта в 300 гектаров была осушена полностью; итак, от задумки до победного финиша – 21 год. Заметим, что по объему и сложности гидротехнических работ этот проект был вторым после Панамского канала, на сооружение которого ушел 41 год.

А еще заметим, что без этого уникального эксперимента были бы невозможны последующие эпохальные события: в 1924 году из скважины, пробуренной с деревянных свай, была получена первая в мире по-настоящему «морская» нефть; в 1932 году нефть стали получать уже с основания площадью 950 кв. метров, установленного над шестиметровой толщей морской воды и на расстоянии 270 метров от восточного ограждения осушенной Биби-Эйбатской бухты! В ноябре 1948 года на так называемые Черные Камни – скалы, покрытые пленкой нефти, в пятидесяти километрах от берега, – доставили отряд специалистов-нефтяников (горжусь тем, что среди них был и мой отец), возглавляемый Николаем Байбаковым и руководителем треста «Азнефтеразведка» Сабитом Оруджевым; прямо там было принято решение начать промышленную разработку месторождения, признанного выдающимися геологами Азербайджана перспективнейшим. В конце августа 1949 года бригада Михаила Каверочкина начала бурение первой в мире по-настоящему глубоководной скважины; уже 7 ноября того же года она дала фонтан с глубины около 1000 метров. Ее суточный дебит был внушителен – 100 тонн. В первой половине следующего года начала фонтанировать вторая скважина, примерно того же дебита, пробуренная бригадой Гурбана Абасова. Черные Камни были переименованы в Нефтяные. До бурения в шести милях от побережья Калифорнии, в Мексиканском заливе, Северном море, Персидском заливе еще оставались десятилетия.

Гурбан Абас Гули-оглы Абасов, родиля в 1926 году в Нахичеванской АССР, прожил, по сегодняшним меркам, недолго – 68 лет. Герой Социалистического Труда, лауреат Сталинской премии, депутат Верховных Советов СССР и Азербайджана, крупный руководитель: с 1976 года был начальником нефтегазодобывающего управления «Нефтяные Камни», а с 1980 года начальником всесоюзного промышленного объединения «Каспморнефтегазпром».

А вот судьба Михаила Павловича Каверочкина, Героя Социалистического Труда, лауреата Сталинской премии, родившегося 20 ноября 1904 года в селении Мараза Бакинской губернии, сложилась трагично: 21 ноября 1957 года на Каспии разыгрался шторм невиданной силы и продолжительности. Корабли спасателей не могли прорваться к Грязевой Сопке, где вела тогда разведку бригада Каверочкина, во время последнего сеанса радиосвязи Михаил Павлович сказал, что вместе с двадцатью двумя подчиненными переходит на буровую; что они остановят работы и привяжут себя к вышке.

…Только через сутки корабли смогли подойти к Грязевой Сопке, – следов буровой не было. Никаких. Наверное, ураган и бешеные волны перевернули вышку, которая вырвала все опоры и ушла на дно, упокоив нефтеразведчиков в братской могиле там, куда тогда не могли даже спуститься водолазы. Сейчас бы могли, но не делают этого. И правильно, незачем тревожить.

Но каждый год – 21 ноября, в почти совпадающие день рождения и день гибели Михаила Каверочкина, над местом, где случилась катастрофа, разбрасывают цветы, мулла и православный священник читают поминальные молитвы…

А Нефтяные Камни стали поселком городского типа с двух-, пяти- и девятиэтажными домами, пекарней, поликлиникой, столовой, домом чая, парком, футбольным полем, а также с мемориалами жертвам трагедии 1957 года – нефтяникам, и жертвам Карабахского конфликта, с памятником первой скважине и музеем Гейдара Алиева, за годы президентства которого этот уникальный город на сваях преобразился, похорошел и нарастил добычу нефти и газа во славу Азербайджана, великого Баку и бакинского народа.

И вот наконец мы подошли к рассказу о выдающихся делах живших в Баку Тагиева, Нагиева, Селимханова, Караева, Гаджинского, Рогозина, Митрофанова, Пашковского, Лазарева, Гукасова, Цатурова, Манташева, Маилова, Саломона, Абрамовича и многих других не только для своего бизнеса, но и для родного города, для бакинского народа, привлекая, обучая и воспитывая лучшие кадры – и тем самым формируя этот самый народ.

Нобели выискивают хороших инженеров в Швеции и прочей Западной Европе? – отлично, а мы будем привлекать очень хороших инженеров со всей Российской империи!

Нобели лечатся в Петербурге? – отлично, а мы соберем лучших врачей со всей России и выстроим больницы и амбулатории, о которых заговорят в обеих столицах!

Архитекторы, строители, юристы, финансисты, ювелиры, краснодеревщики, скорняки, куаферы, портные, обувщики! Вы умеете что-то делать лучше других? – отлично, все сюда, к нам! Здесь много денег, здесь по-настоящему много денег! Их не спускают в пьяном чаду, в надрыве однообразных гульбищ; здесь нет бывших каторжан и забубенных авантюристов, здесь не грабят и не убивают, здесь собираются те, кто любит работать – и от этого богатеть, кто любит жить – и для этого хорошо работает.

Здесь строят гимназии и реальные училища, в которых преподают хорошие, самые лучшие учителя; отсюда посылают детей в лучшие университеты и институты Российской империи и Европы – и они возвращаются в Баку, в город, где любят и умеют работать, где любят и умеют жить!

Нобели, вы наслаждаетесь в Мариинке звучанием лучших голосов мира? А ты, Тифлис-джан, шумный гедонист, вечно пирующий, поющий, танцующий, рисующий и неизвестно когда работающий, соблазняешь своим гостеприимством выдающихся певцов? – что ж, не Нобели, а другие братья: врач Илья Маилов и бизнесмен Даниил Маилов в течение года (!) строят оперный театр, во многом повторяющий тифлисский, но кое в чем его превосходящий. А музыкальная жизнь в Баку уже кипит! Уже окреп новаторский талант Узеира Гаджибекова, автора первых в исламском мире опер и оперетт, будущего учителя великого Кара Караева; уже раскрылось огромное дарование еще одного композитора и дирижера, Муслима Магомаева – деда своего тезки, любимого советского певца, которого все, независимо от возраста, называли меж собою просто Муслимом.

Нобели построили парк для своих инженеров и служащих? – отлично, спасибо им за науку, но мы сделаем Баку зеленым ради его народа! И вот уже красуются скверы «Молоканский» и «Парапет», расширяется территория «Губернаторского садика», на месте сада купца Красильникова появляется парк, ныне носящий имя народного поэта Самеда Вургуна…

Но самое, самое, самое главное! – в 1909 году у самой кромки воды Каспийского моря зазеленел первый участок знаменитого Бульвара; следующий же важнейший этап его развития начался уже в советское время, усилиями выдающегося главы города Алиша Джамилевича Лемберанского, про которого бакинцы беззлобно шутили: «Расцвет Италии начался с эпохи раннего Ренессанса, а расцвет Баку – с эпохи позднего Лемберанса». Насчет «позднего», впрочем, было явным преувеличением: Алиш Джамилевич, родившийся в 1914 году в семье видного азербайджанского травматолога и ортопеда, стал председателем исполкома Бакинского совета в 1959 году, когда ему исполнилось всего-навсего 45 лет. Правда, до того он успел окончить Азербайджанский индустриальный, воевал и в течение шестнадцати лет директорствовал на одном из нефтеперерабатывающих заводов, в 37 лет получив Сталинскую премию за разработку нового вида моторного топлива. За недолгое время его пребывания бакинским градоначальником были построены фуникулер и Зеленый театр, а Бульвар превратился в одну из красивейших набережных мира. Позже Лемберанский работал в Москве заместителем начальника Главного управления микробиологической промышленности, но когда в 1969 году Первым секретарем Азербайджанского ЦК стал Гейдар Алиевич Алиев, когда Азербайджан зажил новой, кипучей жизнью, стало ясно, что капитальное строительство в республике должен курировать Алиш Джамилевич, больше некому.

И Азербайджан, в отличие от остальной страны, забыл, что такое долгострой!

Множество крупных промышленных объектов, потрясающей красоты станции метро, здание морского порта, дворец «Гюлистан», цирк, гостиницы «Москва», «Азербайджан», «Апшерон», – список можно длить и длить.

Все это обрело достойное соседство рядом с великолепными дворцами, особняками и домами, возведенными когда-то по проектам лучших архитекторов на деньги нефтепромышленников – и уже тогда, на закате СССР, сделало Баку прекрасной европейской столицей с дивным восточным колоритом.