Вечером в воскресенье, 12 июля 2015 года, после отбоя дежурный по продолу крикнул через закрытую дверь: «Тополев, завтра в семь утра – на этап!». Гриша ждал этих слов последние две недели. Обычно после вступления приговора в законную силу в течение десяти суток осужденного уже отправляют в лагерь для отбытия наказания, но в его случае уже подходила к концу третья неделя, а этапа всё не было. Ещё в конце июня Наталья и Богдан сходили на вещевой рынок у Киевского вокзала и купили Григорию по его просьбе чёрный плотный тренировочный костюм, чёрные кроссовки на липучках, дюжину трусов и носков и пару маек. Всю эту одежку вместе с продовольственным пакетом этапника – макароны «Ролтон», консервы с тушёнкой и рыбой, конфеты, чай в пакетиках, сахар, 20 блоков сигарет «Парламент», как валюты, пластиковые тарелки, кружка со стаканом и алюминиевая ложка – их домработница Лида отнесла в Бутырку и передала передачкой Тополеву. Так что к поездке он был готов основательно и давно. Излишки своих вещей, в основном зимних, он раздал нуждающимся сокамерникам. Особо тёплый свой свитер из натуральной овечьей шерсти, который не раз спасал его в холодные зимние дни и ночи, был вручен Нугзару Шарашидзе, как самому болезному и вечно мерзнущему в «хате». Свой персональный мобильник он передал по наследству Аладдину. В дорогу брал с собой небольшую спортивную плотно уложенную сумку, весом около 10 килограммов, чтобы не испытывать проблем с перемещениями во время непростого предстоящего пути. Он пораньше лёг спать, попросив «дорожника» разбудить его в пять утра, и очень быстро заснул в предвкушении новых впечатлений и грядущих событий. Волнений абсолютно никаких не было – наоборот, появилась уверенность в завтрашнем дне, который должен быть лучше предыдущих, в скорейшем условно-досрочном освобождении и возвращении домой намного раньше положенного решением суда срока.

Благодаря полугодовому пребыванию в общей камере, общению с так называемыми блатными и многочисленным историям бывалых зэков про лагерные устои, он понял, что бояться зоны не надо и даже нельзя. Если бы всё это время Гриша провёл на Большом Спецу, таких познаний и такой уверенности у него бы точно не было. Он вспомнил, как Валера Чурбанов и Иваныч запугивали его страшной исправительной колонией и её жуткими обитателями, а его новые знакомые из синагоги вообще с ужасом представляли себе лагерные устои и тамошних урок153.

Рано утром его разбудил Панов, пригласив принять участие в прощальном завтраке. Рома окончательно отсудился ещё в начале июня, получил 6,5 лет общего режима и теперь ждал апелляции. Но привычка рано вставать для поездок на суд осталась. Прокуратура в прениях сторон просила дать Панову 6 лет, но в связи с его неуважительным отношением к судье и отвратительным поведением на заседаниях, по мнению слуг Фемиды, в приговоре накинули ещё полгодика. Тем самым показывая всем, что стоимость свободы и жизни не сопоставима со стоимостью эго и завышенного самомнения. Конечно, Роман, будучи глубоко интеллигентным и сдержанным человеком, ничего такого, заслуживающего дополнительной прибавки к сроку, не совершал. Да, явно был недоволен ходом процесса. Да, не понимал, почему его доводы и факты не принимаются судом во внимание. Почему пустые и бездоказательные заявления стороны обвинения берутся за основу и без проверки, без подтверждения ложатся в материалы приговора. Конечно, он эмоционировал по этому поводу и даже отмахивался от судьи и прокуратора рукой, тем самым выражая своё несогласие. Но никакой грубости, никакой брани он в их адрес не произносил. Тем не менее, чрезмерно суровый приговор был оглашён, и у Панова оставалась надежда на снижение срока хотя бы на эти шесть месяцев в Мосгорсуде.

Гриша принял душ на «дальняке» – по его просьбе неспящие ночью сокамерники согрели таз воды к его пробуждению. Он решил смыть с себя всё тюремное прошлое, чтобы чистым агнцем выпорхнуть из Бутырского замка навстречу новой лагерной жизни. Оделся во всё свежее, скрутил матрац, существенно похудевший за время его водных процедур, и присоединился к праздничному отходному завтраку в его честь. В тюрьме есть такая традиция – вынимать из матраса уезжающего большую часть наполнителя для обеспечения комфорта остающихся. Когда ты только попадаешь в следственный изолятор, то матрасик, который выдают тебе в хозчасти, в основном тоненький и проваленный, так что спать на таком непросто и даже мучительно. Поэтому приходится раздербанивать другие и ватой из чужих лежаков наполнять свой – для подобия мягкости. За столом помимо Романа уже сидели Саша Ткаченко и Вадим Лойченко. Они спросонок улыбались Грише, стараясь поддержать и приободрить его перед дальней дорогой.

Вадим тоже уже получил свою «двенашку» – за писульки на салфетке в ресторане с полковником службы тыла Министерства обороны России. И так же, как и Панов, он надеялся на снижение срока в апелляции, ждал назначения судебного заседания. Они оба с Романом пару дней назад отметили грустную годовщину – два года под арестом – и, уже свыкнувшись со своей судьбой, спокойно доживали в камере до вступления приговора в законную силу. Что касалось Ткаченко, то он, заехавший с Григорием в один день на централ, ни на шаг не приблизился к ознакомлению со своим уголовным делом, не говоря уже о судебном процессе. Его перспективы в этом смысле выглядели совсем туманными, а срок нахождения в «хате» мог исчисляться годами.

Они весело и негромко, чтобы не разбудить остальных, праздновали Гришин отъезд вкуснейшей гречневой кашей с сосисками, которую мастерски приготовил Вадик из непонятной массы, принесённой баландером в шесть утра на завтрак. Запах ароматного кофе, сваренного Романом по такому случая, разбудил ещё несколько сокамерников, и к семи часам утра, когда за Григорием пришел выводной, на ногах уже была вся «людская хата» 08. Сотрудник терпеливо ждал на продоле, пока Тополев попрощается с каждым по очереди, тепло и обстоятельно. «Челентано», подскочивший первым, пожелал мягкой дороги и тёплого приема, затем принялся расспрашивать неплохого, кстати, дежурного по продолу о месте назначения этапа для Гриши.

– Тамбов, – негромко вслух вычитал офицер из личного дела.

Шарашидзе отчего-то сильно обрадовался этой информации, заново полез обниматься с Григорием и радостно скандировал: «На Тамбов! На Тамбов! На Тамбов!». Дверь камеры навсегда закрылась, оставив в прошлом шесть месяцев отнюдь не выброшенного из жизни времени – полного различных эмоций, новых познаний и опыта, а также переоценкой ценностей и жизненных принципов, нового отношения к себе и к людям.

В коридоре у окна, напротив двери его бывшего тюремного дома, стоял высокий стройный пожилой грузин с седыми, короткими вьющимися волосами. Он держал скрутку под мышкой правой руки и большую сумку с вещами в левой.

– Ромаз! – с явным грузинским акцентом представился он. – Я из тринадцатой камеры.

– Гриша! – ответил Тополев и протянул руку. – А где это у нас «хата» один-три находится? – с недоумением спросил он, отлично зная «глобус» Бутырки с расположением всех камер на всех продолах, неоднократно изученный план тюрьмы, находящийся у дорожника.

– Это на воровском продоле, – как-то с грустью пояснил Ромаз и рукой указал в правую от себя сторону. – Там, напротив выхода на лестницу, незаметная дверь с маленьким окошком, видел?

– Да, конечно. Мы мимо неё каждый раз ходили в баню, в адвокатские, да и на прогулку. Всегда интересно было, что там находится.

– Там и есть воровской продол. Я сидел во второй камере от входа, а сколько там их ещё, я не видел. Даже на проверку, когда выходил, стоял лицом к стене, и голову повернуть запрещали. Овчарки на коротких поводках рвутся, того и гляди, на тебя кинутся, и ментов полно, как будто я террорист какой-то.

– Ты вор, что ли? – прищурившись, поинтересовался статусом собеседника Гриша.

– Какой я вор? – с раздражением ответил он. – Я хоть и грузин, но совсем не вор и к этой касте никогда не относился. Я бизнесмен!

– А какая у тебя статья-то, Ромаз?

– Сто пятьдесят девятая, часть четвёртая! – с ещё большим раздражением и даже отвращением произнес грузин.

– Коллеги по несчастью, значит! – улыбнувшись, заключил Григорий. – Я тоже мошенник.

– Никакой я не мошенник! – яростно ёепотом зашипел Ромаз. – Я же говорю, я бизнесмен!

В этот момент выводной, забрав ещё одного сидельца из соседней камеры, скомандовал: «Вперёд, по одному!» – и они пошли рядком по направлению к транзитным «сборкам».

– Нас мусора всех так называют – мошенники, у кого сто пятьдесят девятая статья, – пояснил Гриша во время следования. Ромаз не ответил. На сборке они продолжили диалог. – А почему тогда держали на воровском продоле?

– Меня 24 июня 2015 года экстрадировали из Чехии. Я, оказывается, был четыре года в международном розыске и даже не знал об этом. Я живу в Израиле с семьёй, а тут в феврале поехал в Прагу на встречу с партнёрами по бизнесу. И меня в аэропорту задержали по требованию Интерпола. Я всегда мотался по Европе, и нигде проблем не было, а тут случайная настойчивость чешской пограничной службы привела к такому плачевному для меня результату. Четыре месяца меня держали в следственном изоляторе в центре Праги, а когда привезли сюда, то без разбора поместили на воровской продол. То ли потому, что я был в розыске по линии Интерпола, то ли потому, что я грузин, а раз грузин, значит, вор, то ли всё это вместе взятое.

– Как интересно! Я тоже гражданин Израиля, правда, прожил там всего четыре года, но страну очень хорошо узнал! – радостно сообщил Григорий. – Вы в каком городе там живёте?

– В Ришон-ле-Ционе! Если город знаете, то прямо недалеко от торгового центра с динозаврами.

– Конечно, знаю! Я два года прожил в Холоне, пока не переехал в Реховот, поэтому мимо этого центра очень часто мотался. Наверное, и ваш дом много раз видел.

– Так мы с вами родственные души?! – заключил Ромаз. – А что с вами случилось? Почему вы здесь?

– Нашу компанию обнальщик на деньги кинул, а я попытался с него их получить, и, как видите, не очень у меня это вышло – на три года общего.

– А можете подробнее рассказать? – заинтересованно попросил грузин, одичавший без разговоров на русском языке в Пражской тюрьме и от одиночной камеры московского изолятора. Гриша поведал ему всю свою поучительную историю от начала до конца, в красках описывая свой арест, следствие, суд, пребывание на БС и в общей камере.

Выслушав длинную историю своего нового знакомого, Ромаз вздохнул с грустью и протянул Грише свою большую конопатую руку.

– Разрешите снова вам представиться! Иосиф Мордехович Кикозашвили.

Гриша снова пожал его кисть с большим удивлением, смотря прямо ему в глаза.

– А… Ромаз…? – не понимая, переспросил он.

– Это моё грузинское имя, меня так во дворе мальчишки называли, а сейчас близкие друзья зовут. Скоро нас всё равно будут по фамилиям вызывать, так, чтобы вы не удивлялись, пришло время раскрыть все карты. Меня еще в 2007 году осудили за якобы рейдерский захват одного здания рядом с Гоголевским бульваром, в Большом Знаменском переулке. Меня, правда в отличие от вас не стали арестовывать, а взяли подписку о невыезде, и до самого приговора я ходил в суд без конвоя. Но, когда мой адвокат узнал, что мне решили дать реальный срок и сообщил мне об этом, я рассудил, что не стоит идти на заключительное заседание суда и уехал в Израиль через Минск. Меня осудили заочно, дав три с половиной года общего режима. До 2010 года меня вообще не трогали, как будто забыв про меня, а потом сперва объявили в федеральный розыск, а затем, через три года, в международный через Интерпол.

– Понятно. Так, а со зданием-то что было на самом деле? – заинтересованно спросил Григорий, вспомнив свою похожею историю с особняком на улице Большая Полянка154.

– Этих подробностей, молодой человек, я вам рассказывать не стану, потому что здесь замешаны очень влиятельные люди, такие как Тимофей Клиновский и Гавриил Юшбаев, а они шутить не станут…

– Тимур и Гарик «Махачкала»!? – с удивлением переспросил Тополев.

– А вы что, их знаете? – изумился Иосиф.

– Да! Встречался с обоими. У них ещё главный Давид Якошвили. Ждановское организованное преступное сообщество. Мой знакомый Юра Власов у Тимура в бане на Рублевке за главного, а заодно и «мокрые» дела для всей этой компании исполняет. Как раз он меня к Гарику «Махачкале» в офис на Яузской улице в самом центре Москвы и возил, когда у меня бизнес отобрали, и Юшваев пообещал мне помочь его вернуть.

– Ну и как, помог?

– Нет! Со стороны моих противников «Лучок Подольский»155 был, так Гарик, наверное, не захотел непонятно из-за кого свои отношения с «хорошим» человеком портить.

– Я тоже прекрасно знаю эту далеко не святую троицу, – задумчиво заключил Кикозашвили. – И, как видите, они все в шоколаде, а я еду с вами на этап. Кстати, вы не знаете, куда нас везут?

– Вроде как в Тамбов, – неуверенно ответил Григорий.

– В Тамбов! Точно в Тамбов! – произнёс один из ожидавших вместе с ними. – Я покупал этот этап в колонию общего режима в Тамбовской области. Меня, кстати, Артём зовут.

Иосиф и Гриша протянули по очереди руки в честь знакомства.

– Ты с Бэ-эСа что ли? – уверенно спросил Гриша, уже зная ответ на свой вопрос.

– Да! Хата два-семь-четыре. Статья 172 УК РФ – незаконная банковская деятельность.

– Обнальщик что ли? – с налётом презрения в голосе переспросил Тополев.

– Мы не обналичивали, мы за рубеж деньги гнали, так называемый «конверт» делали, – уточнил Артём Степаньянц. – Я в банке заместителем председателя правления был и как раз отвечал за этот блок. Меня мусора четыре месяца пасли – взять с поличным не могли, пока один из моих подчиненных не «раскололся». Его с наркотой взяли и, пообещав условку, уговорили дать на меня весь расклад. Хозяева банка решили, что лучше мне одному пару лет посидеть, чем всем вместе пятнашку мотать и бизнес потерять. Поэтому я быстренько во всём признался, всё на себя взял, и вот еду с трёшкой на «трёшку», – рассказал он и рассмеялся.

– Что значит на «трёшку»? – решил уточнить Гриша.

– Мы едем в ИК-3 Тамбовской области. Я же говорил уже, что этап себе туда купил. Из этой колонии сейчас проще всего по УДО выскочить, чем откуда-либо. Я всё узнал!

– И почём теперь этап? – поинтересовался Иосиф.

– Двести пятьдесят! – уверенно ответил Артём.

– Вот видите, Иосиф, в чём разница между общей «хатой» и привилегированным Большим спецом? – прокомментировал Григорий. – В общей купить этап стоит сотку, а на Бэ-эС – в два с половиной раза дороже.

– Ко мне, когда я в первые дни пребывания на воровском продоле был, пришёл сам начальник СИЗО Телятников, – начал рассказ Иосиф, – и предложил за три миллиона рублей перевестись в вип-камеру с телевизором, холодильником и сотовым телефоном. Я поначалу хотел было согласиться, но потом пожалел денег и ответил, что всё равно скоро уезжаю, поэтому не успею насладиться его гостеприимством.

– Правильно сделал, Иосиф! – поддержал его Гриша. – Опер Володя Клименко такой же номер за миллион двести исполняет. Похоже, что у мусоров, чем больше звёзд на погонах, тем выше аппетит до денег.

– Я сотку в месяц своему оперу платил за беззаботную жизнь на Бэ-эС, – сознался Артём. – И ещё полтос после каждого шмона, чтобы «запреты» вернули. Мне, правда, всё это «веселье» банк оплачивает, поэтому я особо по поводу бабла не парюсь. Раз я один за них за всех сижу, то пусть раскошеливаются за это. Кстати, они моей жене ежемесячно мою зарплату продолжают платить, надо отдать им должное. Поэтому я не в обиде на них, а даже наоборот. Вернусь из лагеря, обратно на работу пойду, только теперь уже с уважухой и в статусе партнёра.

– Прямо как у вас история! – весело заметил Кикозашвили, обращаясь к Тополеву. – Такие же нежные и справедливые отношения с бывшими партнёрами…

В камеру сборки зашёл дежурный офицер и приказал всем следовать на личный досмотр. Всех раздели догола, вещи и сумки пропустили через рентгено-телевизионный интроскоп, а людей – через сканер, заставили каждого три раза присесть, чтобы убедиться, что в «воровском кармане»156 ничего не припрятано, и разрешили одеваться. После этого сопроводили в основные камеры сборки ожидать автозаки. Григорий посмотрел в окно и отчётливо разглядел решётку хаты 288 и глядящего через неё грустного толстяка Руслана.

– С чего начинал на Бутырке, тем же и заканчиваю, – подумал Гриша и отошёл от окна.

Камера сборки потихоньку набивалась новыми этапниками, которых подвозили из других московских централов – «Медведково» и «Матросская тишина». К весёлой компании Григория, Иосифа и Артёма присоединились мошенник Василий и наркоман Саша с громкой фамилией Гагарин.

Васе было чуть за тридцать. Высокий, симпатичный, атлетически сложенный парень был генеральным директором и стопроцентным собственником небольшой дизайнерской компании, которая чудесным образом существовала с начала 2000-ых и до тех пор, пока не был выигран большой государственный тендер на несколько миллиардов рублей. Естественно, фирма моментально стала объектом внимания как бандитов, так и сотрудников правоохранительных органов, которые, конечно же, победили криминал. А заодно и завели против хозяина фиктивное уголовное дело, удачно посадив его на 3 года и передав госконтракт на свою подконтрольную структуру. Конечно, следователь, который вёл дело Василия, через шесть месяцев после ареста передал условия своих хозяев – об отказе от борьбы и добровольной передаче договора по тендеру. Обещал условный срок и денежную компенсацию, на что несчастный дизайнер и согласился. В итоге он с трёшкой за спиной, годом, отсиженным в СИЗО, и без копейки в кармане, уехал на Тамбовщину искупать свою вину перед страной и народом.

Александр Гагарин – 20-летний маменькин сынок, худощавый, без грамма физкультуры на теле, но с огромными амбициями, написанными на его лице, был реальным наркошей. Но, будучи мальчиком из богатой семьи, он не кололся всякой дрянью и не курил по подъездам гашиш, а «пускал по ноздре», как он выражался, дорогой колумбийский кокаин. Был задержан в компании своих друзей, естественно, сдал их всех с потрохами, дав против них обличающие показания, за что и получил всего полтора года вместо стандартной трёшки. Естественно, родители подмазали следствие нехилыми деньгами, поэтому Саша и ходил до приговора на свободе под подпиской о невыезде, но ввиду громкого и резонансного дела всё-таки получил реальный срок, чему был категорически не рад. При этом, отсидев десять дней после заседания суда в СИЗО, проникся тюремной романтикой и теперь постоянно трещал о ворах, АУЕ и прочей блатной терминологии. Как человек слабый физически и морально, он на подсознании стремился присосаться к более сильным и опытным, поэтому, войдя на «сборку», сразу же попросился дружить с Иосифом, в котором он увидел авторитета и бывалого сидельца. Кикозашвили, сразу же распознавший слабости Гагарина, быстро промыл ему мозги, вернув заблудшего сына из воровского притона обратно в стан нормальных, достойных и деловитых мужиков.

Через открытое окно камеры сборки было слышно пение дневного намаза, который исполняли исповедующие ислам. Ему вторил многоголосый хор по всему централу, создавая красивое созвучие, умиротворяющее верующих и вызывающее уважение у представителей других концессий.

– Половина первого… – подумал Гриша, выучивший за девять месяцев часы молитв, для лучшей ориентации во времени суток. Он любил слушать, как разливается пение мусульман по внутреннему двору Бутырки, вспоминая, как в годы вынужденного переезда в Израиль, частенько по вечерам приезжал на смотровую площадку в Иерусалиме и наслаждался видом ночного вечного города, храмовой горой, стенами крепости и золотым куполом мечети «Аль-Акса», с умилением вслушиваясь в завывания муллы, доносящиеся со всех сторон, в звуки никогда не спящих улиц с криками зазывал из лавочек и музыкой из кафешек и ресторанчиков. Этот незабываемый вид, вкусные запахи восточной столицы, лёгкий теплый бриз со Средиземного моря и, естественно, музыка древнейшего города на земле, как отличный психотерапевт, успокаивала Григория, заставляя забыть про невзгоды эмиграции, возвращая интерес к жизни и силы для дальнейших свершений.

Начавшаяся процедура погрузки в автозак прервала приятные воспоминания. По такому же, известному Тополеву по поездкам в суд порядку, их расфасовали по двум большим судовым КамАЗам и повезли на Павелецкий вокзал. Народу в камере автомобиля было мало – всего по шесть человек, поэтому московская жара не так сильно сказывалась внутри металлической капсулы. Тем не менее, Гриша попросил конвой включить принудительную вентиляцию, увидев, что Иосифу становится плохо. До вокзала доехали довольно быстро, поэтому машинам пришлось постоять на внутренней дороге рядом с платформой в ожидании состава со столыпинским вагоном. До пассажиров доносились женские голоса диспетчеров железной дороги, объявляющих расписание движения поездов, поэтому можно было чётко рассчитать текущее время. Ещё три больших спецавтомобиля со «строгачами»157 и «особиками»158 приехали чуть позднее. Около двух часов из автозака выводили заключённых по одному, с вещами и сопровождали в специальный вагон для перевозки арестантов – вагонзак. В нём было несколько окошек со стороны перрона, он был прикреплен в самом начале состава, а распределяли в так называемые купе, по семнадцать человек в каждое. Вещи складывали в другой свободной камере. На платформе было совершенно пусто, так как посадка пассажиров в фирменные вагоны поезда «Москва-Тамбов» ещё даже не начиналась. Поэтому сопровождение заключённых было спокойным и размеренным: никто из конвоиров не кричал, собаки мирно сидели, посматривая в противоположную от поезда сторону.

Шмон в вагоне, конечно, занял довольно продолжительное время, поскольку досмотровых купе было всего два, а заключённых набралось больше 70 – из пяти автозаков. Каждого снова раздевали догола, внимательно и аккуратно прощупывая каждую складочку его одежды, затем досматривали личные вещи в баулах, частенько раскрывая блоки сигарет и высыпая все содержимое из пачек в пакеты. Также поступали с кашами быстрого приготовления и мюсли в коробках. Во избежание такого вандализма Гриша, когда пришла его очередь, предложил сотруднику железнодорожного конвоя две пачки «Парламента» и пообещал ещё столько же с каждого своего товарища, которые пойдут за ним следом. Охранник не стал возражать и с удовольствием принял подношение, сделав процедуру досмотра максимально короткой и приятной. Затем с сумкой в руках Гришу повели по коридору «Столыпина», и он смог внимательнее рассмотреть, как всё было устроено. Все выглядело так же, как и в обычном человеческом вагоне, в котором только оторвали все элементы декора. Вместо стен и дверей вставили обычные стальные решётки. Тополева не удивило отсутствие окон в этих импровизированных камерах, а три ряда металлических лежанок, наоборот, вызвали даже легкую улыбку на его лице. Причём на втором этаже можно было разложить ещё одно, третье лежачее место, между правым и левым ярусами, образуя некое подобие крыши для сидящих внизу и страховочный полигон для спящих под самым потолком, на случай падения. По левую руку, по всем стандартам вагоностроения, были расположены закрытые наглухо окна с решётками с внешней стороны, с матовыми непрозрачными стеклами, так что наблюдать свободный мир через них не представлялось никакой возможности. Так же, как и с улицы, невозможно было разглядеть внутренность вагонзака.

– По две пачки «Парламента» с носа вертухаю отдайте, и он не будет шмонать по жесткачу! – прошептал, проходя мимо своих, Григорий.

Также быстро досмотрели остальных четырёх его попутчиков и разместили в одно купе. Потом подбросили ещё двоих, доведя число путешественников до приемлемых семи персон – каждому по спальному месту.

Ориентировочно в 16 часов поезд тронулся в южном поправлении. К этому моменту все зэки были распределены по восьми камерам столыпинского вагона, а их охранники отдыхали в своих комнатах. Позднее, когда состав выехал из Москвы, начали водить по одному в туалет, разносить кипяток и даже приоткрыли форточки на продоле. Стало видно зелёную листву деревьев, голубое тёплое небо, быстро пролетающие строения и дачные хозяйства, станции и платформы, запахло луговыми цветами и скошенной травой – лето ворвалось приятным прохладным ветерком в душный вагон и не оставило никого равнодушным к своему появлению.

Гриша с новыми друзьями развели кипящей водой пакетики с едой из набора заключённого и с шиком отобедали, причмокивая и нахваливая суп-пюре, макароны с мясом и густой малиновый кисель. От этих яств, новых впечатлений и свежего воздуха их разморило, они улеглись по своим шконкам и быстро заснули. В 8 часов вечера конвой снова разносил кипяток, и проснувшиеся к тому времени этапируемые с удовольствием заварили чай. Надо отдать должное сотрудникам железнодорожного караула – все вели себя вежливо и достойно, отзывались на просьбы сопровождаемых, с достоинством и уважением объясняли непонятные вещи, отвечали на интересующие вопросы. Поэтому всё следование по маршруту было спокойным и приятным для всех. Около 10 поезд сделал остановку в Мичуринске, где в «Столыпин» подсадили несколько местных осуждённых из следственного изолятора. Ребята были явно зашуганные и всего остерегались. Перед подъездом к Тамбову досматривавший Гришу сотрудник подозвал его к решётке и предложил сходить в туалет.

– Иди, облегчись, а то скоро уже приедем, а там не до этого долго ещё будет, – порекомендовал он. Григорий с удовольствием согласился.

– Спасибо, вам большое! – поблагодарил Тополев, выйдя из сортира.

– За что? – удивлённо, спросил конвоир.

– За человеческое отношение и уважение!

– Вас, первоходов, сразу видать! Половина из вас либо не виновна, либо неверно осуждена, а второй половине надо было бы вместо тюрьмы розгами по жопе надавать и отпустить восвояси, как при батюшке Царе было. А у нас всех под одну гребёнку метут, как будто у нас лагеря и тюрьмы резиновые. Это вот вам сегодня повезло, что у нас почти под завязку вагон заполнен, а в прошлое моё дежурство аж 120 человек запихнули – по двое на лежанку, да ещё жара под 30 градусов в Белгороде. Зэки шутили, что как в Освенциме, только без газа.

– А в Тамбове не знаете, куда нас и как? – решил расспросить, пользуясь случаем Гриша.

– В Тамбове… – задумчиво начал охранник, – там все по-жёсткому будет! Вы уж нас заранее извините, это не наша зона ответственности. Там свои правила, свои законы гостеприимства, свои нравы. Ты предупреди сокамерников, чтобы поаккуратнее были и дословно выполняли все приказы тамошнего конвоя, а то дубинкой по спине или по голове огребут, а то и ногами запинают, если особо ретивый попадётся.

И действительно, приём в Тамбове был не самый радушный. Как только этапируемый покидал вагон у самой дальней от здания вокзала платформы, его криками с разных сторон, лаем прыгающих на него злых собак гнали в центр перрона и заставляли сесть на корточки, подняв за голову руки и опустив голову вниз. Особенно трудно было тем, у кого было несколько баулов или один, но очень громоздкий. Тем, кто не мог долго сидеть «на кортах», приходилось вставать на колени

– Бегом! Не оглядываться! Голову не поднимать! – кричали люди в тёмно-синих камуфляжных костюмах. – Сидеть! В колонну по пять человек! Рука об руку друг друга взяли! Голову не поднимать!

Гриша, как человек любопытный и слегка безбашенный, не удержался и поднял голову, чтобы осмотреться на местности. За то короткое время, что ему отвелось между поднятием головы и ударом дубинкой, он успел увидеть в темноте плохо освещённое здание Тамбовского вокзала, людей на других перронах, с любопытством наблюдавших за разгрузкой вагона с зэками, одного лысого осуждённого на инвалидной коляске, которого везли позади всех и… замахнувшегося на него надзирателя. Чудом он успел пригнуться, поэтому оба удара пришлись на его соседа Иосифа Кикозашвили, который от боли крякнул и рухнул на колено.

– Не делай так больше, пожалуйста, – взмолился он, обратившись к Грише. – И так еле сижу – ноги болят, а тут ещё и бьют.

Когда всех до последнего вывели из вагонзака и усадили на ещё не успевший остыть от летнего солнца асфальт, поступила следующая команда: «Все встали! Обняли локтями друг друга! Вперёд бегом, марш!». Колонна неуклюже двинулась по направлению к подземному переходу. Несчётное количество конвоиров окружили живой прямоугольник из отбросов общества и криками, нецензурной бранью и угрозами погнали всех по ступенькам вниз, чтобы перейти на другую платформу, где ждали автозаки для дальнейшей транспортировки. Посередине подземного туннеля всех снова усадили на корточки с криками и контрольными ударами дубинок по хребтам крайних зэков. Сидели недолго – минут десять, но для большинства это время показалось вечностью. Потом снова резкий подъём и бег в обнимку с соседом и сумками вверх по лестнице и опять «на корты». Гриша подумал: «Вот почему бывалые преступники с такой лёгкостью могут долгое время абсолютно спокойно и безболезненно сидеть на корточках и даже получать от этого процесса наслаждение». Наконец начали по одному бегом загонять в привычные КамАЗы, рассаживая плотненько по 12—14 человек в камеру. В один автозак с Григорием завезли и инвалида, оставив его сидеть в кресле рядом с охраной у двери.

– А это что за бедолага? – поинтересовался у соседей Иосиф, указывая на колясочника.

– Это Лёвушка, – хихикая, ответил кто-то из темноты. – Его на восьмёрку везут – особый режим. Это уже его третья или четвёртая ходка. Его тут все знают: и менты, и зэки.

– Неужели таких сажают? – ужаснулся Кикозашвили, заметив, что Лёвушка полностью парализован, а его лицо явно не подаёт признаков какого-либо разума.

– Он мусорам выполняет план по раскрытию дел с притонами, – со знанием дела продолжил рассказ голос из темноты. – Родственникам содержать его не по силам, да и особой охоты нет, так они в его квартире «малину» устраивают, барыжат наркотой и «синькой»159, а Лёвушку за них сидеть отправляют, как хозяина квартиры и организатора незаконного сборища асоциального элемента. Квартиру его они продать не могут, так как он инвалид первой группы и за ним социальный надзор серьёзный. Поэтому решили добить через зону. А он в лагере только здоровее становится на правильном и регулярном питании, на хоть каком-то медикаментозном лечении, а главное – на всеобщем внимании. Дома-то его в чулане закрывают, и там он сидит сутками некормленый и весь в собственном говне, а на зоне его с ложки спецом приставленный к нему смотрящим зэк кормит, «обиженные» жопу ему подмывают, дневальные книжки ему читают, на природу на коляске вывозят. Для него не тюрьма, а санаторий.

– Всё равно не понимаю, как можно судить невменяемого и абсолютно больного человека?! – не унимался Ромаз.

– А он по всем документам «вменько»160! Да и судья с прокурором понимают, что в неволе ему гораздо лучше, чем на свободе.

Диалог пришлось быстро закончить, потому что автомобили заехали на площадку ПФРСИ и резко остановились. Дверь открылась и снова громкая команда: «На выход по одному с вещами!». ПФРСИ или Помещение, функционирующее в режиме следственного изолятора, располагалось на территории исправительной колонии строгого режима для впервые осуждённых №1, практически в самом центре города. Вместо Тамбовского централа большую часть этапников было принято свозить именно сюда. Всех собрали во внутреннем дворе помещения без криков и нагнетания жути. Майор в обычной ФСИНовской форме брал из пачки, лежавшей на столе, запечатанные конверты с личными делами осужденных и, называя фамилию, требовал в ответ произносить имя и отчество, год и дату рождения, статью, место и адрес проживания, после этого просил оставить личные вещи и пройти на сборку внутри ПФРСИ. Опрашивая Артёма, майор обратил внимание на присуждённый к выплате судом штраф в 700 тысяч рублей и ужаснулся:

– Как же ты его выплачивать собираешься?

Гриша вспомнил про приговор Вадима Лойченко, которому суд назначил выплату в 274 миллиона рублей и представил себе реакцию такого же офицера службы исправления наказания в лагере, куда приедет отбывать свой срок несчастный юрист.

На маленькой, по меркам Бутырки, местной «сборке» было сильно накурено и душно. После долгого пути по железной дороге, стресса на вокзале и поездки в крайней тесноте автозака курильщики, наконец, смогли достать столь желанные сигареты и вдоволь насладиться сладким ядом никотина. Удовлетворив потребности, перешли к шуткам, анекдотам и веселым историям из жизни заключённых. Григорию явно не хватало кислорода в задымленном узком пространстве, и от этого он испытывал жуткий дискомфорт, несмотря на весёлую атмосферу в камере сборки. Когда завели очередного человека, он обратился к сотруднику ПФРСИ: «Скажите, пожалуйста, а у вас есть камеры для некурящих?»

– Нет! – виновато ответил молоденький офицер. – Тут всего две сборки. Но скоро начнётся личный досмотр и распределение по камерам, поэтому потерпите, пожалуйста, недолго осталось.

– Спасибо вам большое! – с уважением поблагодарил Григорий. – Попросите, пожалуйста, чтобы некурящих первыми вызывали, а то очень тяжело дышать в этом угаре.

Охранник кивнул и закрыл дверь. Ждать действительно пришлось минут десять, не больше. Как только прозвучала команда: «Пройти в комнату досмотра», Гриша, стоявший рядом с дверью, первым отреагировал и выскочил в полный свежего воздуха коридор. В сопровождении дежурного он сходил во внутренний двор за своей сумкой и вернулся в длинную и узкую комнату со столом посередине и скамейкой во всю длину правой стены. Досмотрщик в резиновых перчатках раскрыл баул и вытряхнул всё его содержимое на поверхность стола.

– Раздевайся догола! – скомандовал он. – Вещи давай мне, – ощупав каждый шовчик, вернул обратно. – Теперь присядь три раза. – Тополев присел, уже не стесняясь этой процедуры, так как привык к ней за последние месяцы отсидки. – Одевайся. Вот тебе бланк описи, – обратился он к Грише, – заполни его и запиши все свои вещи.

– И продукты тоже записывать? – переспросил Григорий.

– Нет, продукты с собой можно взять в камеру. И необходимые для быта вещи тоже. Записывай только то, что остаётся в бауле.

Григорий начал перекладывать в пакет консервы и пакеты с кашей, а также нательное сменное бельё, тапочки и полотенце с предметами гигиены.

– А сколько дней мы у вас тут пробудем? Я спрашиваю для того, чтобы рассчитать, сколько продуктов мне брать с собой в камеру.

– В пятницу утром, скорее всего, уедете отсюда.

– Понятно! Значит брать надо всё… А, подскажите, пожалуйста, сигареты в сумке можно оставить и в опись записать?

– А курить ты что будешь? – деловито спросил ФСИНовец, продолжая ощупывать каждую вещицу.

– Я не курю! – виновато ответил Григорий.

– Понятно, валюту бережёшь?! Оставляй. Можно. Только из пачек все сигареты достань и в пакеты переложи.

– А если вот так? – Гриша достал одну пачку из открытого блока и подвинул её сотруднику охраны.

Тот быстрым профессиональным движением спрятал сигареты в нагрудный карман форменной куртки и тихо произнёс: «Оставляй как есть».

– А опись куда девать? – не понимая, что делать с заполненным бланком спросил Тополев.

– На баул клади поверх вещей и молнию застегивай. Она тебе и в лагере пригодится, потому что большинство из того, что ты с собой привёз в колонию, не пропустят. Заставят сдать на склад.

– Почему не пропустят? И спортивный костюм не пропустят? Он же чёрный, как и положено по закону!

– На куртке капюшон есть, а это не положено. Потом майки можно только чёрные! Не серые, не синие, а именно чёрные и без эмблем и картинок.

– Ну вот эта майка чёрная – её пропустят? – поинтересовался Гриша, показывая на свою футболку с маленьким фирменным знаком «Найк» на левой груди.

– Нет! – покачав головой, убедительно ответил шмонающий и ткнул пальцем в картинку с белым изгибом на ткани. – Правила строгие в ИК-3, поэтому даже за сигареты не пропустят, – сказал он и постучал рукой по карману, в который не так давно убрал Гришину пачку «Парламента».

Закончив процедуру шмона, Тополева с пакетом нужных ему на четыре дня вещей, сопроводили в камеру 02. По дороге зашли на склад за матрацем, подушкой и постельными принадлежностями. Продольный, гремя ключами, открыл сперва металлическую толстую дверь с глазком и кормушкой, затем решётку с прорезью для приема тарелок.

«Тормоза» и решка. Двойной заслон…», – подумал Гриша, войдя внутрь. Шесть двухэтажных шконарей, таких же по конструкции, как и в московском СИЗО, по три в ряд стояли у противоположной от входа стены с двумя широкими окнами и решётками внутри рамного пространства, плюс одна отдельная кровать в правом ближнем углу. Небольшой «дубок», как на карантине Бутырки у правой стены, раковина с одиноким краном только холодной воды и отделённое фанерными листами под потолок очко туалета справа от входа. К левой стене были прибиты деревянные полки для посуды и продуктов. Прямо напротив «тормозов» была ещё одна, закрытая снаружи железная дверь с дыркой под глазок. Ни радиоприёмника, ни телевизора в камере даже не предусматривалось. На потолке спрятанные за решётку плафоны с длинными цилиндрическими лампами дневного света ярко освещали комнату, не оставляя тёмных укромных уголков для уединения с «запретами» или возможности скрыться от всевидящего ока смотровых глазков.

Камера медленно наполнялась досмотренными попутчиками Гриши. Вся его компания из пяти человек уже была в сборе. К ним добавились ещё восемь первоходов, так чтобы на каждую шконку было по одному отдыхающему. Приезд решили отметить свежезаваренным чаем с конфетами, а заодно и познакомиться. Электрического чайника в камере не оказалось, поэтому очень пригодились кипятильники, привезённые с собой ребятами из Мичуринска.

Лёха, Олег и Федя были местными – из Тамбовской области, только из разных районов. Сидели они в следственном изоляторе Мичуринска, что в ста километрах от Тамбова, и рассказывали об этом централе нелицеприятные вещи.

– Тюрьма красная, как галстук пионера! Ни «дороги», ни «запретов», всё по режиму: подъём в шесть, отбой в десять, до отбоя даже сесть на шконку запрещается, не то что прилечь. За любое нарушение – карцер. В ШИЗО бьют ногами и «дубиналом»161. Передачки раз в месяц. Никаких интернет-магазинов, как у вас в Москве, и в помине нет. Про телевизор в камере даже мечтать не приходилось, в лучшем случае – радиоприёмник с постоянно играющим «Радио Ваня», – описывал прежнее своё житьё самый раскрепощенный среди тамбовчан Алексей. Его взяли за воровство 10 мешков цемента со стройки и влудили два года общего режима. Причём все 10 мешков, один за одним, он вынес сам со строительной площадки, донёс каждый по два километра до дома и поднял в свою квартиру на четвёртый этаж по лестнице. Почти всю ночь носил он эти мешки и ещё десять бы забрал с удовольствием, но рассвело, его заметил проезжающий мимо патруль и задержал. Парень не стал отпираться, во всём сознался, даже предлагал вернуть всё это добро обратно, но маховик системы был уже запущен, и Лёша пошёл под суд.

Олег и Федя были обычными наркоманами – любителями покурить гашиш. Их в разное время и в разных местах взяли на закладках, судили в особом порядке и дали стандартные по Тамбовским меркам 3,5 года.

Иван Макарович и Савелий Тихонович – два пожилых седовласых дедушки из Московской области – приехали транзитом через Москву из Можайского СИЗО, где каждый из них почти год безуспешно боролся за свою невиновность. Их дела были, как под копирку, похожи друг на друга. У каждого был приусадебный участок в деревне, на задворках росла сорняком конопля, которую во время рейда заметили полицейские и для выполнения плана обвинили дедушек в незаконном культивировании растений, содержащих наркотические средства. Как ни кричали Иван и Савелий, что сроду даже и не ходили в этот угол подворья, что выйдя на пенсию давно забросили хозяйство и приезжали в деревню, как на дачу для отдыха, что кроме этой злосчастной конопли во дворе больше ничего у них запрещённого в других местах найдено не было, а этот сорняк просто не был во время скошен, поэтому и разросся до нескольких кустов, их мольбы о справедливости услышаны не были. И каждый получил по три года колонии.

Особо интересным персонажем был Женя с погонялом «Москва». Молодой 25-летний паренек невысокого роста и спортивного телосложения, с абсолютно неприметной внешностью – если даже долго будешь с ним общаться, потом с трудом вспомнишь его приметы и не сможешь описать лицо – был квартирным воришкой. Он высматривал из соседних домов квартиры с балконами, прилегающими к пожарным лестницам или общедомовым помещениям, ждал, пока жильцы уедут куда-нибудь на выходные, и спокойно через окно залезал внутрь. За несколько часов, не торопясь, он находил все тайные места хранения и вытряхивал всё до последней копеечки. Брал он только деньги и дорогие ювелирные изделия. Попался из-за собаки, которую жильцы оставили дома. Дрессированный питбуль молча пустил незваного гостя внутрь и даже дал недолго порыться в вещах своих хозяев, но потом лёг на пороге комнаты и не выпускал Женю до тех пор, пока не приехали удивлённые собственники квартиры и не вызвали наряд полиции. Его долго крутили по другим эпизодам криминального прошлого, но доказать смогли только три, где он реально засветился на видеокамерах подъездов. Поэтому получил он всего 2,5 года, половину из которых уже отсидел в следственных изоляторах Москвы. Ехал Женя в лагерь чисто досиживать срок как блатной, стремящийся к воровской жизни, человек.

– За три эпизода и всего два с половиной года?! Почему так мало? Не понимаю, – сокрушался Иосиф.

– Мы, воры, социально близки к рабочему классу, поэтому исторически, после 1917 года, нам старались как можно меньше впаивать сроков, потому что наша работа по прореживанию капиталов была очень важна для экономики и социального равенства в обществе, – завернул интеллектуально подкованный Евгений.

«Телепузик» и «Спидозный» – так прозвали двух парней с одинаковым именем Вячеслав – тоже приехали из Можайска. Первый был маленький и кругленький, как герой детского мультика, а второй был болен СПИДом. Чтобы не путать их, Женя «Москва» дал им погоняла, которые за ними так и закрепились. «Телепузик» получил четыре года за нанесение тяжких телесных повреждений сыну прокурора города Руза, который в пьяной компании, таких же, как он золотых мальчиков Подмосковья, посмел приставать к его девушке в ресторане. Слава долго терпел выходки молодых мажоров, так же, как и другие посетители ресторана, неоднократно делал им замечания, но компашка в конец распоясалась, чувствуя свою безнаказанность, и перешла от слов к делу, начав приставать к девушкам за соседними столиками. Как бывший борец, он быстро справился с хулиганами, профессионально скрутив их по очереди, но когда прокурорский сынок достал из кармана боевой пистолет, ему пришлось действовать тоже по-боевому. Потому-то травмы, полученные отпрыском главного борца с преступностью в городе, были самыми серьёзными. Естественно, во всей этой истории виновным был признан Вячеслав, а пострадавшими – компания дебоширов.

«Спидозный», как человек сознательный, сразу обозначил всем, что смертельно болен, поэтому и занял отдельно стоящую шконку в стороне от всех. Его статья была не рукопожатной – заражение другого лица ВИЧ-инфекцией лицом, знавшим о наличии у него этой болезни, поэтому он морально готовился к тому, что в лагере из-за этого у него могут быть большие неприятности, особо не распространялся о подробностях своей делюги, держался обособлено и питался отдельно, не присаживаясь за «дубок».

Проговорили до рассвета, и все практически одновременно вырубились от усталости и от пережитых за день впечатлений. В 6 утра дежурный сотрудник открыл снаружи тайную дверь, которая скрывала за собой выход в персональный прогулочный дворик данной камеры, и в помещение ворвался прохладный, свежий утренний воздух, от которого этапируемых ещё больше разморило и погрузило в глубокий безмятежный сон. В 10 утра старшие офицеры исправительной колонии и ПФРСИ зашли с ежедневной утренней проверкой и застали всех вновь прибывших спящими. Не поднимая скандала и не повышая голос, подполковник вежливо попросил всех встать и построиться для учёта и знакомства. Дождавшись, пока все заспанные и еле продравшие глаза осуждённые хаты №2 соберутся рядом с полками, он представился заместителем начальника учреждения по безопасности и оперативной работе, пожурил присутствующих за сон после команды «подъём» по учреждению, попросил забыть про порядки на московских централах и предупредил, что в следующий раз будет объявлять взыскание за это нарушение установленного порядка, а оно, в свою очередь, повлияет на решение суда при рассмотрении ходатайства об условно-досрочном освобождении. Далее поинтересовался, есть ли жалобы, просьбы и заявления, расспросил про самочувствие и условия содержания, познакомился с каждым в отдельности, изучив краткую справку из личного дела и посмотрев человеку пристально в глаза. Прошёлся по камере, заглянул в туалет, проверил наличие воды в кране, попрощался и вышел. Все с облегчением выдохнули и снова улеглись досыпать.

Около часа дня баландер, гремя засовом кормушки, окончательно разбудил дремавших и даже глубоко спящих, но очень голодных заключённых. Обед большинству пришёлся не по вкусу, поэтому решили заварить каши быстрого приготовления и смешать с тушёнкой, которую привезли с собой. Через пару часов после обеда продольный открыл дверь и попросил всех разбиться на четвёрки для посещения бани. Гриша с Иосифом, Артёмом и Сашей Гагариным, который боялся даже на минуту расстаться с Кикозашвили, вызвались первыми. В маленьком предбаннике на шесть квадратных метров было очень влажно и жарко. Кафельные стены грязно-белого цвета покрылись крупными каплями испарины, поэтому чистые вещи из пакетов доставать не стали, а повесили всё добро на крючки. Само помещение душевой было чуть больше предбанника. В густом тумане пара с трудом можно было различить четыре Г-образных стойки без леек и верхних насадок с пластиковыми дешёвыми кранами, которые выдавали либо очень горячую, либо ледяную воду. А когда кто-нибудь из четверых моющихся всё-таки приноравливался и настраивал тёплый поток, то любое движение краном под другими душевыми системами приводило к немедленному сбою у всех остальных, вызывая чертыханья, айканья и поток нецензурной брани. Поэтому водные процедуры больше напоминали борьбу, чем процесс помывки, и занимали много времени. Тем не менее, вода и моющие средства превращают даже столь некомфортную баню в праздник чистоты и здоровья, придают силы и дарят хорошее настроение всем, даже самым угрюмым.

До ужина успели перемыться все, даже «Спидозный», который попросился, чтоб его запустили в душевую в одиночестве, ссылаясь на болезнь. Во время вечерней пересменки вновь заступивший офицер заглянул в камеру с проверкой. Гриша, памятуя свой опыт общения с охраной на Бутырке, вступил с ним в диалог.

– Добрый вечер! Как у вас тут хорошо на ПФРСИ. Спокойно. И «Зам по БОР»162 такой вежливый и культурный. Сразу видно образцово-показательную колонию, – начал задушевную беседу Григорий.

– Привет! Да, руководство у нас вежливое. Но тем не менее может быть суровым и бескомпромиссным, – поддержал беседу старший смены.

– Вот бы нам такая колония попалась, как ваша, – издалека зашёл Гриша, но офицер быстро раскусил его ход и взял инициативу в свои руки.

– Вас на «трёшку» повезут! В ИК-3, поселок Зелёный. В эту пятницу, 17 июля. Километров шестьдесят от Тамбова. Лагерёк своеобразный, но неплохой.

– А что значит своеобразный?

– Калоша! Чёрный снаружи и красный внутри. Да всё сами увидите и поймёте. Объяснять бесполезно – видеть надо! Да, вот ещё вам для информации. В Тамбовской области воровских лагерей нет! Всё по закону, а не по понятиям! Ответил я на все ваши вопросы или ещё что интересует?

– Огромное вам спасибо за информацию! – поспешил поблагодарить дежурного Тополев. – Один ещё коротенький вопрос. А, может быть, у вас тут есть возможность организовать звонок родным, чтобы не волновались, хотя бы кому-то одному из нас?

– Не наглейте, гражданин заключённый! Я и так вам рассказал больше, чем положено, – строго ответил капитан и закрыл за собой тяжелую металлическую дверь.

Новость о третьей колонии и пятничном выезде быстро распространилась по камере №2 и вскоре через прогулочный дворик по воздушке до всех соседей по ПФРСИ. Артём тут же напомнил своим новым друзьям, что ещё на Бутырке говорил им про ИК-3, поскольку покупал себе этап именно в эту колонию, потому что из неё проще всего соскочить на УДО. Этим заявлением он привлёк к себе дикое внимание всех сокамерников, которые тут же облепили его и засыпали расспросами: как и что надо делать, чтобы поскорее уйти домой. Тёма минут через пятнадцать уже был не рад, что поднял эту тему и всячески старался вырваться из круга обступивших его шконку любопытствующих. Но этот вопрос так сильно волновал всех, что ему пришлось отвечать на все вопросы до последнего.

В 9 вечера появился продольный, который зашёл в камеру со стороны прогулочного дворика, чтобы закрыть дверь на ночь. Гриша решил не упускать такую возможность и задержал сотрудника заманчивым предложением.

– Лейтенант, подожди минуточку, не закрывай, пару вопросиков к тебе есть. Можно? – шёпотом произнёс Григорий.

– Ну, задавай! – также тихо ответил младший офицер и вышел с Тополевым во двор.

– Нам бы телефон раздобыть, чтобы домашним набрать и успокоить, что с нами всё в порядке. Поможешь? Ночью принесёшь, а утром заберёшь обратно. А мы тебе на карту или киви-кошелей денежку скинем. Пять тысяч?! И на телефон тоже положим тыщу сверху проговорённых за ночь денег. Договорились?

– Договорились! – очень серьёзно ответил продольный. – Только деньги наличными и прямо сейчас.

– Где же мы тебе наличку возьмём? Мы только все с этапа. Первый звонок с твоего телефона и родные переведут тебе пятёрку туда, куда скажешь!

– Нет, так не пойдет! Только наличные. Пошукайте по своим заначкам в баулах и приносите наличку, тогда и принесу телефон на всю ночь!

– Ну, нет у нас нала, нет! Давай десятку переведём тебе! Десять тысяч! Хорошие деньги.

– Не надо мне десять тысяч, несите пять, но наличкой, или разговор окончен.

– Ладно, давай так! Тебе наличкой в Тамбове отдадут. Прямо сейчас, ночью. Куда скажешь, туда люди и подъедут, и отдадут тоже, кому назовёшь, чтобы тебя не подставлять. Ты только дай позвонить, чтобы организовать передачу бабла.

– Последний раз говорю! Только наличка, и только тут. Если нет, то на этом разговор окончен.

Гриша развёл руками, подтверждая факт срыва переговорного процесса, а лейтенант, вытеснив его обратно в камеру, закрыл дверь и удалился. Ещё долго все обсуждали неудавшуюся попытку заполучить мобильник, высказывая различные теории и немыслимые предложения. Но, в конце концов, все сошлись во мнении, что таким образом администрация пытается выманить не найденные во время шмона деньги, а телефон по-любому бы не дали.

Утром после завтрака и утренней проверки дверь камеры резко открылась. Гриша поймал себя на мысли, что когда нет запрещённых предметов, нет и страха за то, что кто-то ворвётся, устроит шмон и причинит кучу неприятностей. Он так отвык за девять месяцев от чувства спокойствия, что сейчас просто кайфовал всей своей нервной системой. В открытое пространство просунулась большая заросшая голова какого-то молодого парня.

– Хата людская? – спросила голова. – Входить можно?

– Людская! – быстро ответил Женя «Москва». – Заходи, братан! «Обиженных» и «сук» нет.

– Братва! – голова снова скрылась в коридоре. – Хата людская! Айда все сюда!

Голова снова появилась и потянула за собой такое же большое тело. Это был Лёша из колонии поселения ИК-2. За ним в камеру по очереди зашли ещё двое: Аслан и Саша. Теперь на 13 шконок стало 16 претендентов – всё, как и в Бутырке.

Ребят пригласили за стол и предложили чай. Но Лёша сразу дал всем понять, что они непростые сидельцы, а стремящиеся к АУЕ163 и приступил к приготовлению чифиря. Все, кроме «Москвы», отказались от столь крепкого напитка и стали хлебать свой Липтон в пакетиках. За чаепитием стремяги рассказали, что у них небольшие сроки – до года по 158-ой статье первой и второй частям (воровство), что по приговору суда их направили отбывать наказание в колонию-поселение, где они, естественно, отказались работать, за что были помещены в штрафной изолятор. После чего написали заявление на перережим в общую зону. Затем был суд, и вот они здесь, ждут этап в Краснодар и Ростов.

Лёша с Сашей после чифирька разобрали сливное колено под раковиной и решили «по-мокрой» наладить связь с соседней «хатой», куда так же поместили их корешей из КП-2. Гриша остановил их, объяснив, что через внутренний прогулочный дворик проще общаться с соседями и для этого не надо ломать сантехнику и громко кричать. Будущие воровайки быстренько и довольно профессионально собрали слив обратно и радостно побежали во двор перекрикиваться.

Устав от броуновского движения новеньких и постоянного шума, который они привнесли в спокойную камеру 02, Иосиф встал посередине комнаты и громко заявил, что хоть у нас «хата» и людская, но большинство из присутствующих почтут за счастье перережим с общего на колонию-поселение. Потому что все мужики нормальные и хотят побыстрее оказаться дома. Стало быть, он настоятельно просит их свои воровские привычки в «хате» не применять и порядки не навязывать. Жить нам вместе не так долго – до пятницы. Поэтому жить будем по нашим мужицким законам, потому что нас больше. Лёша, как самый наглый из трёх новеньких, попытался, было, вякнуть что-то, но Аслан, бывший авторитетом для остальных, остановил его. Понимал, что шесть довольно крепких взрослых мужиков из двенадцати смогут запросто навалять троим. Тем более, что в требованиях пожилого грузина не было ничего вызывающего и невыполнимого. Данный договор решили закрепить дружеским совместным ужином, на который все скинулись продуктами из своих запасов.

За четыре дня в помещении, функционирующем в режиме следственного изолятора, практически все этапники скурили и подъели свои запасы, которые по идее были рассчитаны на весь этап, в том числе и на нахождение в карантинном отделении исправительной колонии. Пришлось теперь задуматься об экономии. Больше никто не скидывался на общий ужин, а тем более не давал закурить, как это было в самые первые дни этапирования. Некоторые из-за никотинового голодания озлобились, многие перешли на тюремную баланду, которая вдруг оказалась приемлемо сносной. В конце концов, всеобщее братство и общекамерная дружба переросли в единоличное ведение хозяйства и разбивание на маленькие семейные подряды.

В пятницу утром продольный объявил, чтобы все, кроме поселковых, готовились к этапу в колонию. С десяти утра сотрудники администрации стали по одному вызывать из камеры и снова пропускать через полный личный досмотр и тотальный шмон баулов с вещами, которые заметно похудели за счёт хорошего аппетита сокамерников. Отшмонавшихся собирали во внутреннем дворе ПФРСИ и пофамильно вызывали в автозаки – их приехало сразу два. В первый сажали всех, у кого в окончательном месте доставки числилась колония общего режима. Особиков – заключенных из колонии особого режима – ждал КамАЗ №2.

Стандартный ФСИНовский автомобиль с двумя камерами по 12 человек и тремя одиночными «стаканами». Гришу и Василия разместили в правом отделении, а остальная компания была распределена в левый. Рядом с Тополевым присел осуждённый в тюремной робе и с короткой стрижкой. Его не видели раньше ни в поезде, ни на сборках в Тамбове, поэтому напрашивался вывод, что он из колонии.

– Привет! Меня Григорием зовут. Ты из ИК-3? – обратился он к неизвестному.

– Здорово! Я Андрей. Да, я с «трёшки». Ездил в Тамбовский областной суд на апелляцию по своему УДО.

– Н и как?

– Борода… Бэ-Зэ, – увидев, что собеседник не понимает его, уточнил. – Не отпустили! Без изменений! Теперь только через шесть месяцев по закону смог бы податься, а мне сидеть осталось всего два с хвостиком, так что скоро домой по звонку.

– А что, у вас тут надо в суды ездить на заседания? Видеоконференций нет? – возмущённо спросил подключившийся к беседе Вася.

– Вы из Москвы, что ли? – изучающе прищурившись, ответил вопросом на вопрос Андрей. – Можете не отвечать! Вас, москвичей, за километр видно. Поясню… У нас в Тамбовской области пока видеоконференций нет, но обещают в следующем году запустить, поэтому на каждое заседание суда катаемся в автозаках. За несколько дней до суда забирают из колонии, а потом через пару деньков возвращают. Вот так неделю и катают.

– Расскажи про колонию, пожалуйста, – перевёл разговор Гриша.

– Значит, так, – Андрей даже встрепенулся, почувствовав свою важность. – Лагерь чёрный. Положенец – Феруз. Сидит в СУСе164. За него в лагере смотрящим «Поэт». Со связью и «запретами» всё хорошо. Фонарик165 стоит пятёрку, а смартфон от десятки, плюс симка «рубль»166 и «плюс-минус»167 отдельно от рубля до двух. Несколько барыг в чёрных отрядах не только связью торгуют, но и продуктами, газировкой, даже мороженое бывает. Если дурь захотите приобрести, то тут только с разрешения «Поэта», а то бестолковые некоторые наширяются, кони двинут, а лагерь потом под общий шмон.

Есть красные отряды. Со второго по седьмой отряды людские, остальные красные. В восьмом даже сам Пудальцов сидит. Тот самый революционер с Болотной площади. Ради него в бараке ремонт сделали. Я лично делал. Я вообще в колонии главный по стройке, если что. Ну так вот, теперь восьмой отряд образцово-показательный. УДО только за деньги, и то не всем. При приёмке на карантин шмотки практически все отнимут у вас, а то, что не отнимут с баулов, «козлы» сопрут и в чёрные отряды продадут. Поэтому, если тебе не жалко, отдай мне свою куртку синюю, – обратился он к Грише. – Мне скоро освобождаться, а идти домой не в чем, а я тебе ещё пригожусь в лагере, меня все знают и блатные, и «козлы», и администрация. Я почти любой вопрос порешать могу.

Гриша, молча, достал из сумки почти новую «Гантовскую» ветровку, которую покупал за несколько недель до ареста в фирменном магазине в центре Москвы и передал её новому знакомому со словами: «Забирай, Андрей! Может, хоть тебе эта вещь службу хорошую сослужит. Мне точно ближайшие несколько лет не пригодится».

– От души, кореш! – произнес довольный зэк и поспешно прибрал новенькую вещь к себе в пакет. – Сразу видно, что вещь дорогая, – подметил он, ощупывая куртку.

– Да, почти сорок тысяч за неё заплатил в сентябре 2014 года, – с грустью ответил Гриша.

– Не переживай, корешок! Я мужик слова и добро помню. Так что через пару деньков навещу тебя в карантине, там и поболтаем поподробнее за твою житуху. Да, кстати, мужики! – перейдя с шёпота на громкий голос, перевёл разговор Андрей и обратился ко всем новичкам. – Когда в карантин попадёте, то кровати не заправляйте, как того требует администрация – это наказ от положенца и смотрящего. Кого закроют за это на сборку или в ШИЗО168, не волнуйтесь, «грев»169 будет по полной за счёт общего. А кто заправится, имейте в виду, тому хода в людской барак нет.

Тут же полетели вопросы с разных сторон: «А что значит, не заправляться? А как понять, заправился или нет? А что говорить, и как себя вести?». Тут Андрей был максимально краток.

– Сами всё поймете и увидите! – отрезал он. – Не маленькие, поди. Голова на плечах есть, думайте, – потом помолчал недолго и подытожил. – Если у кого интерес какой возникнет по положухе, то сумеете найти способ достучаться до «старшаков»170. А так, к вам по-любому кто-нибудь из блатных придёт в карантин на разговор и всё обстоятельно пояснит. Его и расспрашивайте, он побольше моего знает.

Автозак явно съехал с шоссе на просёлочную дорогу, потому что машину затрясло и закачало, как на волнах в хороший шторм. Гриша упёрся ногами в противоположную стену, а руками крепко схватился за край лавочки, но даже после этого его подкидывало и швыряло из стороны в сторону. Так продолжалось, наверное, с полчаса, пока тяжёлые КамАЗы окончательно не остановились у ворот исправительной колонии особого режима №8.

– Сейчас особиков выгрузят, и к нам зарулим, – пояснил опытный Андрей. – «Восьмёрка» по соседству с «трёшкой» стоит – забор в забор.

И, действительно, оба автозака по очереди заехали в открывшуюся за высокими железными воротами арку, и послышался лай собак и крики охраны. Из автомобиля выгрузили на коляске инвалида – наркоторговца и притонодержателя и какого-то «обиженного» из «стакана». Постояли после этого минут 15 и задним ходом выехали обратно. Потом машина развернулась, проехала ещё метров 50, заехала в ворота исправительной колонии общего режима №3 и остановилась. Дверь автозака отворилась и снаружи спокойный мужской голос негромко скомандовал: «Выходить с вещами по одному!».

Гриша вышел одним из первых, встав в однолинейную шеренгу из новоиспеченных зэков. Напротив стояла полная женщина с майорскими погонами и, в контраст ей, очень худой длинный капитан. Вокруг суетились несколько младших по званию сотрудников администрации, контролирующих выгрузку новопоступившего контингента. Дама была немолода и совсем не симпатична. Давно не крашенные и немытые волосы с трудом скрывали седые корни волос. Большие очки с крупными дугами и толстыми стёклами твёрдо сидели на переносице и придавали ей строгости. Лицо капитана, наоборот, сияло улыбкой, а мимические морщинки на лице выдавали его весёлый нрав и хорошее чувство юмора. Осмотревшись, Григорий обратил внимание на высокий, не менее трёх метров, забор из длинных стальных листов, соединённых между собой по краям хорошо заметными каплями электросварки и выкрашенными в приятный голубоватый цвет. Поверху листов была натянута колючая проволока «егоза» в виде круглых шаров с множеством острых шипов. На земле были ровно уложены бетонные плитки размером 60 на 60 с квадратной насечкой в виде узора. Ярко-зелёная, только что скошенная трава росла повсюду и в редких местах даже пробивалась между плиток дорожного покрытия. За спиной у осуждённых находилось трехэтажное высокое строение, где на первом этаже располагались помещения для приёма передач и посылок, краткосрочных свиданий, а на втором – комнаты для длительных свиданий с родственниками. Посередине возвышалась смотровая башня с большими окнами по периметру и надписью под козырьком крыши «1975», сделанной, как и всё здание, из тёмно-красного кирпича. Напротив в линию выстроившихся новичков стояло одноэтажное белое административное здание со служебными кабинетами сотрудников колонии и дежурной частью.

Андрея, который был единственным из поступивших коренным жителем ИК, отделили от всех и довольно быстро увели в дежурку. Когда последнего этапируемого вывели из автозака, майор широко улыбнулась, и её лицо стало намного приятнее и даже капельку симпатичней.

– Добрый день, граждане осУжденные! – радостно начала она свою речь. – Меня зовут Светлана Евгеньевна Цой. Я начальник спецчасти федерального казначейского учреждения исправительная колония номер три. Мы с вами находимся в Тамбовской области, в Рассказовском районе, в поселке Зелёный. Запомните этот адрес, потому что до освобождения это будет вашим почтовым адресом и адресом временной регистрации. Сейчас я буду называть фамилии, а вы, услышав свою, называйте, пожалуйста, имя и отчество, год рождения, место рождения, статью и назначенный приговором суда срок. Это понятно?

– Да! – бодро почти хором иответила шеренга.

Светлана Евгеньевна ловко брала толстые папки с личными делами прибывших и громко произносила фамилии, сверяла услышанное в ответ и также ловко, отточенными за долгие годы службы движениями, передавала папки дальше капитану. Когда опрос был окончен, слово перешло к худому капитану.

– Я дежурный помощник начальника этой колонии. Меня зовут Саврасов Николай Николаевич. Посмотрите все направо! Видите, за рядом заборов с колючкой небольшое и неприметное одноэтажное зданьице с высокой крышей? Это ШИЗО. Всех, кто будет грубо нарушать правила внутреннего распорядка, я лично познакомлю с его внутренним убранством. Срок знакомства будет определять начальник колонии Шеин Алексей Валерьевич. А теперь обернитесь назад. Если вы будете прилежно выполнять все требования администрации и положительно характеризоваться начальником вашего отряда, то сможете часто посещать комнаты свиданий в этом доме. Расклад ясен?

– Ясен, – послышались тихие одиночные выкрики.

– Не слышу, граждане осУжденные! Ещё раз! Ясен?!

– ЯСЕН!!! – громко все вместе крикнули зэки.

После этого было разрешено поднять с земли личные вещи. Затем, также колонной, провели мимо дежурки и вывели на залитую солнцем площадь исправительной колонии. Белые невысокие каменные здания с серыми крышами из ребристого шифера тянулись по обе длинные стороны плаца. Земля вперемешку с чёрной крупной галькой, островки с кусками асфальта, когда-то давно уложенного повсюду, и довольно большое количество ям и рытвин придавали площади неряшливый вид. Дом напротив администрации был тоже в запущенном состоянии – множественные трещины по фасаду и водяные подтёки от протекавшей местами крыши – вызывали сперва удручающее впечатление, но яркие солнечные лучи удачно скрадывали большинство недостатков. Информационные стенды «Закон и порядок» с агитационными плакатами с изображением молодой женщины с младенцем на руках и надписью: «Они ждут тебя дома», а также приободряющими стихами:

«Других не зли и сам не злись,

Мы гости в этом мире,

А если что не так, смирись,

Умнее будь и улыбнись!

Холодной думай головой,

Ведь в мире всё закономерно,

Зло, излучённое тобой,

К тебе вернется непременно!»

Агитационная информация должна была положительно влиять на контингент и взывать к светлым струнам чёрной от преступлений души.

Пересекая площадь, к колонне новичков то и дело подходили любопытные аборигены и интересовались, откуда этап и искали земляков. К Грише неспешной походкой подкатил, в прямом смысле этого слова, кругленький лысый зэк и спросил: «Илюху Будянского в Тамбовском СИЗО не встречал?»

– Нас на ПФРСИ в первой колонии держали! – объяснил Григорий. – Там Ильи точно не было.

Колонна проследовала дальше и в конце площади повернула налево на улицу, по сторонам которой стояли одноэтажные и двухэтажные жилые бараки за такими же высокими заборами – светло-синими металлическими листами и колючкой поверх них. К заборам были приварены клетки из толстой арматуры с дверями по обе стороны, через которые можно было пройти во внутренний двор. Справа от этих проходов висели вывески: «Отряд №8», «Отряд №13», «Карантинный отряд», «СУС», «Отряд №9». Их провели до конца этой улочки, подвели к такой же калитке, только без клетки и вывески. Человек в форме зэка, шедший впереди колонны, открыл дверь ключом и пошёл вперёд, в большой двухэтажный кирпичный дом, выкрашенный в нежно-голубой цвет. Это оказалось зданием ПФРСИ, и ранее, лет десять назад, именно его использовали при межобластных этапах.

Внутри, прямо у входа были расставлены столы, за которыми уже стояли сотрудники колонии и требовательными жестами приглашали всех вновь прибывших проходить на шмон. Опять заставили раздеваться до трусов, забрали всё, кроме майки, носков и продуктов. Отняли кроссовки и заставили надеть тапочки. Опять с пристрастием расспрашивали всех про наличные деньги и прочие запреты. Сумки с вещами забрали на склад – это делали отбывающие наказание молодые парни, работающие при ПФРСИ. Грише не пропустили несколько маек – на них были еле заметные лейблы известных мировых брендов. Не разрешили тренировочный костюм с кроссовками на липучках, хотя они и были чёрными, как требовалось. Шмонающие пояснили, что в лагере нет спортивных объектов, поэтому тренировочная одежда не полагается. Не дали также взять с собой абсолютно новенькие полотенца, банное и для лица, так как они были не белого цвета – единственно разрешённого для банных принадлежностей в исправительной колонии.

После этого 18 полуголых мужиков с остатками вещей завели в крайнюю справа от входа камеру и оставили дожидаться дальнейших мероприятий, запланированных при приёме нового контингента.

Камера была размером не меньше, чем на «единичке»171, но намного светлее и чище. Туалет тут был тоже почти новый и отделялся от жилого помещения так же, как на Бутырке в карантине – современными пластиковыми панелями до потолка. Пять двухэтажных шконок с жёсткими металлическими основаниями стояли в ряд ближе к окнам – очень высоким и довольно широким, с толстыми частыми решётками снаружи. В левом углу располагался стол с приваренными к нему скамейками по обе стороны.

Все быстро разместились на десяти шконках и за столом. Кто-то сообщил, что во втором автозаке ещё 12 человек, следующих сюда же. Поэтому пока их не приведут, нами заниматься и не подумают, так что можно смело ждать и отдыхать как минимум час, а то и два. Но вторая партия ждать себя не заставила, и вскоре все 30 новоиспечённых обнаженных человека ожидали своей участи в ставшей совсем уже крохотной камере.

Как оказалось, меньше половины этапируемых приехали из Москвы, остальные прибыли из Ногинска. Они ехали 45 дней через Нижний Новгород, Самару, Саратов и Тамбов. Рассказывали про жёсткий приём в Саратове, когда каждого спрыгнувшего с поезда прогоняли через ряд из двадцати конвоиров, стоявших по обе стороны и создававших коридор. Каждый старался посильнее ударить пробегающего резиновой дубинкой. Тех, кто падал, не дойдя до конца «рукава презрения», как его окрестили саратовские ФСИНовцы, ногами отталкивали в сторону прошедших испытание с криками: «Забирайте свою падаль!». Почти у всех, кто приехал во втором автозаке, тела действительно были покрыты большими синяками, особенно на спине и на руках.

Вскоре два молодых зэка из обслуживающего персонала ПФРСИ принесли пластиковые тарелки, а затем и обед в трёх высоких зелёных термосах. Гороховый суп на первое, картофельное пюре с куском соленой селедки на второе и кисель на третье. Выдали пять буханок чёрного хлеба на всех, насыпали соли в отдельную маленькую «шленку»172 и ушли, закрыв за собой металлическую дверь. Обед зашёл, как в родной дом. От усталости, от нервов и от неизвестности, от опьянения давно не виданными голубым небом и зелёной травой многие сразу же после приёма пищи уснули на жёстких, впивающихся в спину своими острыми краями железных сетках кровати. Спали на верхних ярусах, а на нижних сидели по трое-четверо и, если не кемарили, то негромко общались, стараясь не беспокоить отдыхающих.

Около пяти вечера начали выводить из камеры по одному за получением положняковых вещей. Грише достались очень короткие и узкие для его фигуры брюки, китель в обтяжку, феска173, которая сдавливала голову, и высокие ботинки из грубой свиной кожи с сотлевшими от сырости и ветхости шнурками, но пришедшие ему впору. Дали ещё рубашку бледно-зелёного цвета и белую майку-алкоголичку, которые были впритык. Чёрные трусы-парашюты и синтетические носки он надевать и даже мерить не стал.

Олег Дубровский – завхоз карантинного отделения – записывал в широкий журнал данные новичка и просил расписаться за полученные вещи. Григорий протянул ему специально заранее приготовленную на этот случай пачку сигарет «Парламент» и попросил поменять комплект одежды на более подходящий ему по росту и размеру.

– Мне сигареты от вас не нужны, – тихо и очень спокойно произнёс Дубровский. – Вы эту пачку отдайте ребятишкам на складе, и они вам за милую душу все поменяют и по размеру подгонят.

Он показал рукой направление до складского помещения, и в этот момент Гриша заметил, что на этой руке у него не было кисти. Молодые парни, которые привозили им еду, с удовольствием забрали «Парламент» и ловко выдернули из туго связанных пачек несколько комплектов формы.

– Эти померь! Должно быть впору, – сказал один из них.

От одного комплекта подошли брюки, а от другого – рубашка и кителек, феску пришлось подбирать дольше, так как большинство головных уборов было почему-то на очень маленькие головы.

– Народ в основном сидит не шибко умный, как ты, поэтому и головы у них меньше, – пояснил бойкий дневальный карантина.

Тополев вернулся в камеру с кипой новой формы в руках и застал остальных, занимавшихся примеркой. Доходило до смешного: невысоким выдали комплекты большого размера, а дылды еле влезали в свои, маленькие. Поэтому им приходилось постоянно меняться. Но даже при обменах мало кому что подходило по размеру.

– Ничего страшного! – отвечал на негодование новичков дневальный. – Подниметесь в лагерь, за две-три пачки сигарет отдадите свою форму на швейку или в ателье в бане и вам подгонят под размер.

Вернулся Артём со связкой новой робы и сообщил Грише и Ромазу, что договорился с Дубровским о том, что их компанию скоро переведут в другую «хату», подальше от АУЕшников. Олег не обманул. Прямо перед ужином 13 человек перешли в дальнюю камеру противоположного крыла здания – в такую же по размерам, но только чище. Видимо, недавно отремонтированную. Перекусив местными яствами и доев свои запасы, компания разместилась по шконкам, перебрасываясь между собой смешными анекдотами. Дверь открылась, и Дубровский жестом вызвал к себе Гришу и взрослого грузина.

– Значит так, друзья мои, если завтра заправите кровати, как положено, и встанете по подъёму, то я вас всех заберу к себе в здание карантина. У меня там и телевизор есть, и кровати помягче, и внутренний дворик большой и… – он посмотрел строго на собеседников, не решаясь раскрывать свой секрет, но быстро принял решение и продолжил, – и самое главное – есть связь.

– Олег! – тихо и спокойно ответил Иосиф. – Мы все тут люди серьёзные собрались, нам на блатную романтику плюнуть и растереть. Поэтому вопрос: заправляться или нет, для нас не стоит! Однозначно, да. Мы все хотим домой и как можно быстрее. Поэтому и требования администрации будем выполнять прилежно, на работу будем устраиваться и хором петь, если потребуется. Можешь на нас рассчитывать.

– Отлично! – обрадовался Олег. – Значит, я в вас не ошибся.

– С заправкой вопросов не должно быть, а вот с подъёмом вовремя могут возникнуть, – улыбаясь, подметил Гриша. – Часов ни у кого нет, не говоря уже о будильнике.

– Об этом не беспокойтесь, я вас минут за десять до подъёма разбужу.

Довольный разговором завхоз завёл их обратно в камеру и побежал на вахту докладывать своему начальству о положительно настроенных новичках. В это же самое время, когда Олег беседовал с Тополевым и Кикозашвили, в другую камеру с противоположной стороны коридора пришёл смотрящий за карантином «Слива» со своей «шестёркой». Через закрытую дверь он позвал всех на чёрную сторону.

– Лагерь наш! – кричал он. – Не заправляйтесь. Если что, «грев» будет! Под мусоров и козлов не прогибайтесь! Курить – заварить я вам принёс, дневальный передаст. На бумажке напишите все свои данные, откуда приехали и какая статья – это надо для «тачковки», а я ближе к ночи ещё подойду и заберу.

– Интересно, зачем блатным наши данные? – спросил у Иосифа любопытный Саша Гагарин.

– В каждом бараке, и в красном, и в чёрном, нужны спонсоры и работяги, «обиженные» и «шестёрки», – начал отвечать вместо грузина хорошо информированный в воровских делах Женька «Москва». – Получив наши данные, вся зона сейчас будет заниматься делёжкой свежей добычи. Всех нас за ночь пробьют по интернету и через централы, где мы сидели, выяснят всё, что только возможно. А завтра с утра завхозы отрядов, науськанные смотрящими, уже будут пастись на вахте в ожидании оперов, чтобы договориться с ними по нужной им кандидатуре и правильному распределению в нужный отряд. Будьте спокойны, – Женя обвёл взглядом сокамерников и хитро усмехнулся, – мошенников разбирают в первую очередь, так как с вас есть, что поиметь – и на хавку развести, и на ремонтец текущий, и на мобилу крутую. Затем этих дурней с бандитскими статьями разберут – кого на пехоту, а кого для уборки или шестерить кому-нибудь из блатных. Но запомните самое главное: все зоны на мужиках держатся, поэтому желание работать на промке – самое законное и самое приветствуемое, как со стороны мусоров, так и блаткоммитета. Поэтому желание некоторых из вас распределиться в рабочие отряды также не может стать предметом осуждения или порицания ни одним даже самым фильдеперсовым приблатнённым.

– Я так понимаю, Евгений, вы завтра заправлять кровать не собираетесь? – перебил Женю Иосиф.

– Абсолютно верно! – не скрывая своих намерений, с улыбкой ответил «Москва». – Для меня это неприемлемо.

– А почему же вы тогда согласились перейти с нами в эту камеру, давая надежду Олегу на определённое количество заправившихся человек? – недоумевал слегка рассердившийся грузин.

– Во-первых, – спокойно начал Женя, – я никогда не упускаю возможность провести время с умными и образованными людьми, предпочитая ваше общество быдлу и молодым не опытным дурням. Во-вторых, я никому ничего не обещал в плане шконаря и завтра вывезу ситуацию самостоятельно, никоим образом не подведу ни вас, ни Олега. И, в-третьих, я очень люблю спать на мягких матрасах и чистом белье, а не на металлическом каркасе шконки.

– А тем, кто остался в тех камерах, им постельное бельё и матрасы не принесли? – с удивлением выпалил Гагарин.

– Нет, конечно! – безапелляционно ответил Евгений. – Это один из методов воспитания. Но не переживайте, завтра днём, после того как вас переведут в другой, более комфортабельный барак карантина, им всем тоже выдадут по «машке».

– Зачем сегодня выдавать кровать, которую всё равно завтра не заправят?! – резонно аргументировал действия администрации колонии риторическим вопросом Гриша, – поэтому нас и разделили по камерам на заправленцев и мучеников АУЕ.

На этом разговор решили закончить и организовать легкий ужин. После еды попили чай, некоторые во главе с Женей замастырили чифирь. Беззаботное застолье нарушил вошедший в дверь сотрудник колонии.

– Почему не выполнена команда «Отбой»? – грозно спросил он.

– А мы и не знали, что такая команда прозвучала, – спокойно и с нотками уважения в голосе ответил опытный в общении с ФСИНовцами Григорий.

– Почему не знали? Уже одиннадцатый час ночи! – также строго продолжил настаивать офицер.

– Так у нас ни у кого часов нет, – так же вежливо, но твёрдо ответил Гриша.

– А это что? – спросил капитан и поднял руку, указывая на промежуток между дверью и потолком. Затем туда же устремился и его взгляд, который ничего кроме стены и двух крошечных отверстий там не обнаружил. Видимо, когда-то, может быть даже ещё вчера, там и висели настенные часы. Но теперь их точно не было.

– Ничего… – с грустью подтвердил он отсутствие часов. – Тогда отбой! Всем ложитсья в кровати.

И ушёл, тихо закрыв за собой массивную железную дверь камеры. Все быстро разлеглись, немного посмеялись над произошедшим и быстро заснули, закрыв очередной непростой день своего срока. Не зря говорят: «Зэк спит, а срок идёт».

Утром Олег Дубровский, как и обещал, прибежал за десять минут до прихода проверки и разбудил своих подопечных, проконтролировал процесс застилания кроватей, поминутно раздавая ценные замечания и указания. Все, кроме Жени, суетились, бегая вокруг шконок, поправляя и натягивая простыни, взбивали подушки. Евгений тоже поднялся вместе со всеми, упорядочил своё постельное бельё на кровати, но абсолютно не так, как требовал ПВР174 заведения. Затем он уселся за «дубок» и отрешённо наблюдал за происходящим.

Проверяющие не заставили себя долго ждать, и ровно в шесть утра в камеру зашли два офицера. Один остался у входа, а второй медленно прошёлся между шконок, внимательно инспектируя каждую. Остановился рядом с незаправленной кроватью Евгения и разразился громким требовательным негодованием.

– Это кто же здесь самый умный? Покажись!

– Я самый красивый! – выйдя на середину камеры, отозвался Женя.

– Почему не заправился, как остальные? Не успел, что ли? – вполне дружелюбно переспросил старший по званию из пришедших офицеров.

– Я заправил шконарь так, как дома заправляю, – также улыбаясь в ответ, пояснил Женя.

– Здесь тебе не дом! Здесь надо по правилам и единообразно. Это понятно?

– Конечно, понятно!

– Ну, раз понятно, тогда давай застилай, как у всех, а мы сделаем вид, что ничего не заметили. Мы подождем.

– Не. Я не хочу, как все. Меня вполне устраивает так, как есть, – улыбка пропала с лица Евгения, и он довольно жёстко подытожил. – Не могу я, начальник, по вашим законам, западло это мне.

– А! Так, что же вы сразу не представились?! – воодушевлённо произнёс капитан. – Мы вас, гражданин урка, сразу-то и не узнали, не обессудьте. Но мы исправимся. Пойдём с нами – тебя в положенные для таких, как ты, хоромы разместим. Все остальные молодцы. Без замечаний.

Женя «Москва» в сопровождении офицеров вышел из камеры, а Олег Дубровский быстренько захлопнул за ними дверь. Вскоре принесли завтрак – кашу из сечки без мяса, хлеб и чай. Еда здесь была намного хуже, чем в Тамбове, не говоря уже о Бутырке, но голодуха равняет вся и всех. Поели быстро, соскребая с пластиковых тарелок все остаточки. Дубровский появился снова спустя несколько часов. Сообщил, что Женю уже определили в штрафной изолятор на пять суток с дальнейшей пролонгацией до пятнадцати. А нас он в ближайшее время переведёт к себе в карантинное отделение, как и договаривались вчера. Дал указание собирать вещи, скручивать матрацы и ждать.

Ждать пришлось ещё несколько часов. Ровно в полдень 12 человек вышли из двухэтажного здания ПФРСИ со скруткой в одной руке и сумкой в другой. Остальные 17 человек из их этапа остались страдать за блатное дело в камере, а один уже получал все блага одиночки в холодном ШИЗО. К компании положительно настроенных новичков Олег присоединил «Телепузика» и «Малого» из другой камеры. Они тоже заправились по правильному, несмотря на шиканья и улюлюканья сокамерников. Такой подвиг не мог остаться не поощрённым со стороны любящего справедливость Дубровского, и этих двоих Олег тоже забрал с собой.

На улице светило солнце, было по-летнему жарко и безветренно. Пока колонна шла по асфальтированной дороге в сторону здания карантинного отделения, Гриша занял себя размышлением на тему, каким образом лучше нести «машку». Под мышкой или с помощью перевязи из простыни. Под мышкой, конечно же, удобнее, но тяжело идти на большие расстояния. Если нести тяжесть в руке, легче преодолевать длинный путь. Но при таком способе скрутка может сильно испачкаться, поскольку находится низко от земли – собирает дорожную пыль, пачкается об асфальт, да и простыни вытягиваются. Вопрос с «машкой» он так и не решил…

За время недолгого пути почти каждый успел перепробовать все возможные позы с «машкой», а кто-то даже уронил свою скрутку на траву. В общем, добирались до карантина не без приключений.

Олег открыл ключом решетчатую дверь в заборе, а затем металлическую в здание, и компашка по очереди завалилась внутрь. Завхоз попросил всех сперва собраться в левой от входа комнате, где стояли стальные стеллажи для сумок и деревянный стол.

– Коллеги! Рад приветствовать вас в карантинном отделении ИК-3. Здесь вы проведёте около недели, пока всех не распределят по отрядам. Но обо всем по порядку. Оставляйте ваши вещи на полках, берите матрасы и пойдем в «жилку»175 занимать кровати.

Гриша одним из первых водрузил свою сумку на среднюю полку и, подхватив уже опостылевшую скрутку, двинулся вслед за Дубровским. Напротив так называемой каптёрки, где они только что оставили свои баулы, была небольшая комната завхоза. Там стояло несколько стульев и массивный стол со старым телефонным аппаратом чёрного цвета. Дальше по коридору висели крючки для одежды и полки для головных уборов, напротив располагалась уютная комната отдыха с телевизором, столом и лавками. Она же по совместительству была и кормокухней. За кухней располагался вход в жилое помещение, где стояли двумя рядами двухэтажные кровати с сеточными матрасами. «Жилка» была очень светлой, благодаря четырём высоким окнам и небесно-голубым стенам, но небольшой – человек на двадцать, не больше. Деревянный пол был выкрашен густо коричневой краской, а белёсый потолок аж блестел в солнечных лучах, проникающих в помещение через чисто вымытые оконные стекла.

– Так, прошу вашего внимания! – обратился к вошедшим в спальню завхоз. – Вы на зоне! Здесь совершенно другие законы, нежели в тюрьме, а тем паче на свободе. Тут можно «попасть в жир ногами» на ровном месте, поэтому за те дни, пока вы будете моими гостями, я постараюсь ввести вас в курс дела, объяснить, что к чему, и, надеюсь, оградить вас от возможных неприятностей.

Начнем с «жилки» … Слева от входа располагаются кровати для «обиженных». Садиться на них и даже притрагиваться к ним запрещено – «зашкваритесь». Выбирайте себе шконку, раскладывайте свои постельные принадлежности, заправляйтесь, как следует, и пойдём дальше на экскурсию.

Григорий выбрал себе нижнюю шконку, размотал скрутку, аккуратно натянул простыни и одеяло, взбил подушку, разгладил все складочки и, довольный собой, а больше всего тем, что наконец-то он будет спать не на жёстком, впивающемся в спину металлическом каркасе, а на пружинном мягком матрасе, проследовал вслед за экскурсоводом Дубровским.

Напротив «жилки» был вход в туалет. В глубине три кабинки, закрывающиеся пластиковыми полутораметровыми в высоту дверьми с настоящими белыми, вычищенными до блеска унитазами. При входе – две раковины и два полноценных зеркала над ними. Гриша поймал себя на мысли, что не смотрелся в зеркало с января этого года – с камеры на БС.

– Продолжаем наше знакомство с зоной, – сказал Олег. – Туалет – это тоже одно из самых важных помещений в лагере.

Все засмеялись.

– Не только в том смысле, о чем вы все подумали, – без улыбки продолжил Дубровский. – Очень много правил существования в зоне связано именно с этим местом. Вот основные из них: убираться в туалете может только «обиженный» – это касается не только самих унитазов, но и полов, раковин, стен, потолка – всего, что тут находится. Никто не имеет права заставить вас убираться в туалете: ни «мусора», ни блатные, ни завхоз. Это сразу зашквар, поэтому если у вас что-то упало в туалете на пол, подбирать нельзя – упавшее уже добыча «обиженного», если подняли – всё, зашквар, в бараках есть специальные кабинки в туалете для «обиженных» – они ходят только туда. Все остальные тоже могут в эту кабинку ходить, но «обиженные» в другие – нет. Большинство из вас, будучи в СИЗО, мыли за собой унитазы или по очереди убирались в санитарных комнатах, и там это считалось нормальным, но не здесь! Поэтому никому и никогда не рассказывайте о таком своём опыте, а то можете попасть в «обиженку» или на бабло. – Олег вышел из туалета и повел всех на кормокухню. – Это место приёма пищи и отдыха. Тут у нас телевизор, правда, он показывает только одну программу, ту, которую смотрит на вахте дежурный. Пульт только у него. Есть холодильник, электрический чайник. Как видите, здесь два стола: большой для вас и маленький столик для «обиженных». За него тоже садиться нельзя и трогать на нём тоже ничего не надо! В бараках на кормокухню «обиженным» ход закрыт, поэтому они питаются либо в туалете – у них там обычно своя тумбочка, свой чайник, либо в «жилке» на шконках. В карантине вход в спальное помещение запрещён от подъёма до отбоя, поэтому для «обиженных» сделано исключение в виде этого столика. Посуду, одежду, сигареты, какие-либо предметы брать у «обиженных» нельзя – «зашквар», кроме запрещёнки! Не секрет, что бизнес «обиженных» – это продажа запрещённых товаров на зоне. К ним относятся «вольнячка»176 – тренировочные костюмы, кроссовки, обувь, майки, кофты, шапки и прочее, а также сотовые трубки и зарядки, брага и самогон. Угостить сигаретой «обиженного» вы можете – это не зазорно, но вот брать у «обиженного» сигарету нельзя – «зашквар»!

Олег бодрым шагом вышел из кухни и направился к выходу на улицу во внутренний дворик карантина. Здесь был большой стол с лавками по длинным сторонам и довольно много пространства для прогулок и занятия спортом. В этот двор выходили окна кухни и завхозной, окна «жилки» и каптёрки смотрели на плац и административный корпус колонии.

– Ну и, наверное, последнее на сегодня предупреждение, касаемое «обиженных», – продолжил Дубровский. – Урны! Выбрасывать мусор и трогать урны могут тоже только «обиженные». На зоне канализация и мусор – это удел «обиженных», поэтому ни один лагерь без них не может обойтись, поэтому, когда их становится мало, то блатные опускают кого-нибудь из мужиков до «обиженного». Ну и, конечно же, секс… трахнуть «обиженного» в аннал или за щеку не зазорно для блатного и позволительно мужику.

На этом экскурсия была закончена, группа слушателей была в лёгком шоке от всего услышанного и дополнительных вопросов не задавала.

– Да, и хочу обратить ваше внимание на то, что везде (на улице и в помещении карантина) расположены камеры, через которые на вахте сотрудники администрации наблюдают за вами. Поэтому не делайте ничего такого, о чем впоследствии сможете пожалеть, – тихо, почти шёпотом произнёс Олег и глазами указал на установленную на столбе старенькую металлическую видеокамеру прямоугольного типа, захватывающую своим объективом весь прогулочный двор. – Также вы можете видеть на соседнем столбе радиодинамик, который постоянно транслирует радио с 6 утра и до 10 часов вечера. На подъём он играет гимн, иногда и на отбой включают. Теперь пару слов о дисциплине, – завхоз повысил голос, чтобы остановить начавшиеся обсуждения и разговоры в толпе. – Послушайте меня внимательно, это действительно важно, если вы хотите раньше срока пойти домой.

Он дождался полной тишины и продолжил:

– С представителями администрации надо здороваться каждый раз, как вы кого-то из них встречаете, и неважно – видели вы его уже сегодня или нет. Вот сколько раз встретили, столько раз «здравствуйте» и сказали. Если не поздоровались, и он на это обратил внимание, то выпишут нарушение. А это значит – прощай, УДО. Ходить по зоне надо только одетым по форме, застёгнутым на все пуговицы и в феске. Заметят небрежность в одежде – выговор. Передвигаться по территории лагеря можно только строем – в столовую, в баню, в храм или по вызову сотрудника администрации. Поймают вне строя или без разрешения на одиночное передвижение – вплоть до карцера. Принимать пищу можно только в столовой или на кормокухне. Выносить продукты из столовой запрещено – вплоть до карцера. Пример: если увидят вас в камере с кружкой чая вне кормокухни или найдут кусок хлеба в кармане – считай, нарушение уже имеете. Невыполнение требований сотрудника администрации также приводит к взысканию, вплоть до ШИЗО. Нарушение установленного режима дня, например, опоздание в столовую или непосещение столовой, невыполнение команды «отбой» или «подъём», нахождение на спальном месте с 6 до 22 – всё это злостные нарушения, и они караются очень строго. Заточки, телефоны, одежда неустановленного ПВР формата являются запрещёнными и при нахождении таковых у отбывающего наказание следует штрафной изолятор.

– Олег! – обратился к завхозу Григорий. – Можно вопросы по ходу задавать?

– Да, конечно.

– Вот, к примеру, я захотел посетить библиотеку или храм, как мне поступить?

– Надо обратиться к завхозу твоего отряда, он позвонит на вахту и спросит разрешение. После получения разрешения ты сможешь пойти, куда тебе надо. Или если в отряде присутствует на своём рабочем месте «отрядник»177, то этот вопрос можешь решить через него.

– А если я захочу пойти в другой отряд к знакомому в гости? – спросил Артём.

– Скажу вам честно, если вы на красной стороне, то это невозможно, а если на чёрной, то там законов и порядка нет, делайте, что угодно, и как угодно, ходите, в чём захотите и куда заходите. Но там УДО нет, не было и не будет.

– А они к нам ходить могут? – поинтересовался Иосиф.

– Ходят. Вы же видели на ПФРСИ блатные приходят. Но их гоняют, также отлавливают и наказывают.

– А как тут с передачками дело обстоит? – продолжил бытовую тему Артём. – И вообще с едой?

– Кормят в лагере не очень! – начал Олег. – Та еда, что приносят в карантин, на порядок лучше той, что дают в столовке, поэтому без передачек прожить тяжко. По закону зэку положены 20 килограмм каждые два месяца. Если он получил поощрение, то можно оформить его в виде дополнительной передачки, и тогда получится каждый месяц по 20 кг. Но и этого, поверьте мне, очень мало, поэтому можно покупать передачки у бедолаг, коих в лагере много, за блок «Парламента». То есть вы договариваетесь с другим сидельцем, у которого есть свободный лимит, на него оформляют вашу передачку, он её получает, а потом отдаёт вам, а вы ему за это блок сигарет. Рынок торговли лимитами очень развит, и предложение намного превосходит спрос, поэтому за один раз можно затащить до ста килограммов продуктов. Тут в посёлке Рассказово есть несколько так называемых таксистов, которые принимают заказы от зэков и закупаются по списку продуктами и вещами. Привозят их к колонии и сдают в качестве передачки по тем данным, которые им дали. Люди обученные, все правила знают: какие продукты можно, а какие нет, как фасовать и как передавать, поэтому действуют точно и безошибочно. За свою работу берут тысячу рублей за передачку.

– А как с ними связываться? – решил уточнить Гриша.

– Либо по «Зона Телеком» – в каждом отряде висит на стене телефонный аппарат, в магазине колонии покупаешь карточку, переводишь на неё деньги и звонишь. Ну, либо по сотовому, у кого он есть. «Зона Телеком» прослушивается благодаря недавно поступившему политическому заключенному Сергею Пудальцову, который в восьмом отряде, слушают по полной программе, особенно восьмой.

– А кто такой Пудальцов? – искренне удивился Лёха из Мичуринска.

– Это известный оппозиционер российский, – не удивляясь вопросу, ответил Дубровский. – Его из-за событий на Болотной площади в мае 2012 года посадили. Когда стало известно, что его везут к нам, то восьмой барак весь расселили, оставили только благонадёжных, даже завхоза поменяли на особо лояльного. Сделали суперремонт во всех помещениях, особенно сантехническую комнату отделали: плитка, кафель, зеркала, новая сантехника. Короче, из грязного барака в конфетку превратили за короткий срок.

Потом его привезли, и он у меня в карантине из зэков один был две недели. А с ним всё это время безвылазно, 24 на 7, находились два человека в штатском. Кто такие и откуда – сказать не могу, потому как они всё это время молчали и ни с кем не разговаривали. В это время в лагере особенно строго было с дисциплиной. Очень боялись, что могут быть волнения народа у ворот колонии. Но ничего не было, и его спокойно распределили в подготовленный для него отряд в окружение стукачей. Сидит там и скучает. На работу его не берут, в лагерь не выпускают. В восьмом со связью не очень хорошо – сотовые есть, конечно, но у пары человек, да и тех предупредили, что если Пудальцову дадут звонить, то это плохо кончится для всего отряда.

К забору подкатилась тележка с тремя большими термобаками, и столовский развозила крикнул, что привёз обед. Толпа, возглавляемая Олегом, поспешила на кормокухню для принятия пищи. Суп гороховый, гороховая каша с вареной селедкой и компот стали заслуженной наградой всем экскурсантам.

После обеда в карантинное отделение пожаловал сам «Хозяйка», как называли его блатные, да и большинство зэков колонии – начальник ИК-3 подполковник внутренней службы Алексей Валерьевич Шеин. Это был высокий, широкоплечий дядька с большим круглым лицом и здоровым деревенским румянцем. Его маленькие хитрые глазки буравили окружающее его пространство, как будто он пытался просветить всё насквозь. Лет ему было около 40, и он хорошо выглядел для своего возраста. Было заметно, что человек малопьющий, несмотря на свою должность и род занятий. По его виду было понятно, что здесь действительно всё зависит от него, и только он имеет право распоряжаться судьбами вверенного ему государством контингента.

Когда он неожиданно для всех появился на пороге дома, Олег, как завхоз, бросился к нему, отчитываясь на ходу о состоянии дел в его подразделении. Шеин внимательно выслушал доклад и, ничего не ответив, прошел вглубь помещения. Он проинспектировал с пристрастием все комнаты карантина, даже в туалет зашёл и проверил работу сливного бачка. Удовлетворившись увиденной чистотой и порядком, он прошёл на кухню – там собрались большинство новеньких для просмотра телевизора после обеда. Остальных Олег быстренько позвал с улицы для встречи с начальником.

Все выстроились для приветствия в одну шеренгу, как скомандовал Дубровский. Шеин осмотрел каждого пристальным взглядом и остановился напротив Тополева.

– Это что за пленный немец? – спросил он завхоза, указывая пальцем на Гришу, у которого были слишком короткие штаны и рукава на куртке. Да и вообще, костюмчик был размера на два меньше необходимого. – Это у него что на ногах – бриджи?! – довольно строгим тоном продолжил начальник, буравя глазами Олега.

– Виноват, Алексей Валерьевич! Не было подходящей формы для Григория на складе, пришлось выбирать из того, что выдали.

– А мне по херу на твои проблемы, Олег! Чтобы завтра на построении он был как с иголочки. Понятно?!

– Будет сделано, Алексей Валерьевич! – испуганно отрапортовал Дубровский.

Шеин дошёл до конца шеренги, осмотрев остальных, и скомандовал: «Присаживайтесь!». Все быстро рассеялись по лавкам.

– Молодцы, что выбрали правильный путь! – начал свою речь Шеин. Он даже не представился, будучи уверенным, что его должны знать в лицо – от положенца до последнего «обиженного», включая прибывших на карантине. – Есть дорога по прямой к освобождению, а есть по кривой. Итог один, но пути по длине разные. Не будет нарушений, будете трудоустроены – уйдёте раньше! Три нарушения – ШИЗО, потом СУС, потом БУР178 и, наконец, ЕПКТ179. После СУСа надзорка восемь лет! Вам это всё надо!?

– Нет! – хором ответили почти все.

– Вот и я так думаю. Поэтому ведите себя по установленным распорядку и правилам, распределяйтесь в рабочие отряды, и, я надеюсь, ваше пребывание здесь станет меньше запланированного. Вопросы есть?

– Вопросов нет! – быстро за всех ответил Олег, дабы не задерживать высокое начальство, да и не допустить ненужных разговоров со стороны неопытных в лагерной жизни новичков.

– Вот и отлично! – улыюнувшись первый раз с момента появления в бараке, произнёс Шеин. – Да, и самое главное, если вдруг с вас кто-то станет вымогать деньги, сразу ко мне! Мы с этим боремся тут беспощадно, – погрозив пальцем невидимым врагам, он вышел на улицу и направился в сторону СУСа.

– Пошел блатных на светлую сторону выводить, – пошутил, провожая взглядом начальника лагеря, Олег.

– Разве такое в принципе возможно? – исходя из личного опыта, посетовал Гриша.

– Что ты имеешь в виду? – переспросил завхоз.

– Чтобы блатного перевоспитали, да ещё из СУСа в зону выпустили? Как я слышал, да и «хозяйка» сейчас только что подтвердила, что если туда попал, то дальше только по накатанной – обратно хода нет.

– Не знаю, как в других лагерях, а вот у нас такой случай был. И Алексей Валерьевич этой перевербовкой очень гордится, так как лично переубедил одного очень рьяного переодеться из шкуры стремяги в робу завхоза.

– Да ладно! – с любопытством и долей иронии почти вскрикнул Василий.

Олег собрал на улице возле себя костяк самых правильных и самых обеспеченных, как он решил исходя из своего опыта работы завхозом карантина: Иосифа, Артёма, Григория и Васю. С ними он решил быть более откровенным, чем с другими. Им он поверил и даже согласился помогать – разумеется, не бескорыстно. Для этого ему нужно было войти в полнейшее доверие, стать не просто очень нужным, а незаменимым. И после этого уже бить в точку. Олегу не хватало 200 тысяч рублей для покупки себе УДО у «Хозяйки», а именно он в этом лагере был конечной фигурой и основным бенефициаром всех внутренних платежей и переводов.

Впереди был сентябрь – месяц подачи его заявления на условно-досрочное освобождение, а полной суммы, обозначенной Шеиным для правильного решения суда, у Дубровского всё еще не было. Поэтому на эту четвёрку он возлагал особые надежды. Но для борьбы за их капиталы необходимо было устранить главного конкурента – завхоза медсанчасти «Космоса». Поэтому он и решился на рассказ о перевербовке, который в колонии был почти под запретом, благодаря усилиям и бесконечному авторитету бывшего СУСовца.

– Несколько лет назад в наш лагерь привезли некоего Колю Косенко. Он сам из Волгограда, но работал в Москве в сфере шоу-бизнеса – то ли охранял какую-то там звезду, то ли был членом команды – не знаю точно, в общем, «приняли» его за изнасилование фанатки и мошенничество – мол, обманул он эту звезду как-то и его жёстко наказали. Ещё в Бутырке Коля примкнул к воровскому движению, получил погремуху «Космос», стал двигаться по криминальной лестнице вверх. А так как он парень сильный, накачанный, да ещё и с хорошо варящей башкой, то у него это быстро получилось. Короче, в наш лагерь он уже приехал законченным «стремягой» и практически сразу с карантина загремел в ШИЗО, затем в СУС. Не знаю почему, но Шеин его заприметил – чем-то он ему понравился. Стала «Хозяйка» к нему захаживать и вести с ним задушевные разговоры. Продолжалось такое дело, наверное, с полгода, но вдруг становится известно, что наш несгибаемый «Космос» подал ходатайство о переводе его из специальных условий содержания в зону. Шеин это ходатайство удовлетворил. Более того, после выхода из СУСа назначил его тут же завхозом 8-го отряда с целью создания оплота работяг и красной стороны в зоне. Феруз – положенец – этот немыслимый поворот в судьбе своего коллеги принял и даже сделал Николая официально смотрящим за красной стороной. Косенко быстро создал несколько рабочих отрядов из мужиков, заставил всех выйти на работу на «промку», взял вопрос с дисциплиной на красной стороне в свои руки – все ходят как шелковые, никаких пьянок, гулянок, игры и наркоты, провинившихся жёстко и показательно наказывал, прикрываясь личным приказом Шеина – не трогать его ни при каких обстоятельствах. В общем, довольно быстро, хоть иногда и безжалостно, навёл порядок во вверенных ему отрядах. Некоторые сломались и шестерят, кого-то в «обиженку» перевели, но большинство приняли его власть и подчинились. Но тут, вот незадача – Пудальцов приезжает. В Главке, конечно, победу Шеина признали и даже отметили его в приказе. Но в этом случае распоряжением сверху Колю с завхоза восьмого снимают, как недостойного, и переводят в завхозы медсанчасти. При этом по блатным меркам он так и остаётся смотрящим за всеми красными. Да, до своего перевода он такой ремонт в отряде забабахал на полученные от мужиков деньги, закачаетесь. Надеялся, что благодаря ремонту его оставят на должности, да и начальник ему обещал, что не тронут его, но против главка не попёр. Поэтому, с одной стороны, Космос сейчас не последняя фигура на зоне, но с другой стороны, возникший конфликт с Шеиным после позорного перевода в медсанчасть до сих пор тлеет и не даёт возможности Космосу развернуться, как в былые времена. Он, конечно, решает кое-какие вопросы с операми по передачкам и всяким житейским мелочам в виде «вольнячки» или запрещённым продуктам, но не более того.

– Да, кстати, про запрещённые продукты! – прервал рассказ Олега Артём, заскучавший от малоинтересующей его темы. – Олег, ты можешь затащить нам сюда на карантин еды вкусной с воли, а то от вашей баланды мне уже на колючую проволоку залезть хочется.

– Конечно, могу. Напишите список, чего вам хочется, вечером я достану трубу и смогу сделать заказ таксисту, а завтра к обеду всё уже привезут. Он посчитает, сколько надо денег, раскидаем сумму на вас четверых, а потом вы сможете спокойно пообщаться по сотовому с родными и попросить, чтобы они перевели деньги на киви-кошелёк, который я вам дам.

– А что можно заказать из еды? – взволнованно поинтересовался Артём.

– Куры копчёные, колбасу варёную, сливки к кофе, творог, сметану, масло сливочное – это из запрещёнки, которую я смогу пронести, остальное – на ваше усмотрение. Дам совет вам, берите обязательно помидоры, огурцы, лук для салатов, сыра побольше, майонез, специи разные, вплоть до соли – тут нет ничего.

Меньше, чем через полчаса у Дубровского был список из 40 позиций на 100 килограмм веса. Так как новички ещё не были полностью оформлены на зоне и находились в карантинном отделении, то передачки им ещё не полагались. Поэтому необходимо было найти пять лимитов у бедолаг с чёрной стороны, что с удовольствием решил сделать Олег, объявив по два блока сигарет «Парламент» за каждые 20 килограмм веса. В итоге общая сумма посылок составила около 30 тысяч рублей. Иосиф с разрешения Дубровского пригласил в компанию зажиточных прожор Сашу Гагарина, поэтому на пятерых в итоге получилось по 6 000 рублей с человека.

Грише предстоял непростой вечер. С одной стороны, он был счастлив, что у него будет возможность пообщаться по сотовому телефону с Наташей и Бадиком, но с другой – он очень переживал, что они откажут ему в деньгах, тогда он потеряет свое лицо раз и навсегда. Он прекрасно просчитал ход Дубровского сначала проверить их всех на финансовую состоятельность, а потом выйти с предложением о покупке хорошего рабочего места на «промке» или в лагере. Поэтому, понимая высокую вероятность отказа в финансовой помощи со стороны родственников, Григорий подыскивал в голове другие варианты, такие как обращение к бывшим одноклассникам и сослуживцам.

Сразу после вечерней проверки Олег вместе Гришей отправились в баню подшивать одежду. Они прошли через площадь, повернули направо за бараком карантина и медсанчасти, оставив административное здание с вахтой у себя за спиной. С левой стороны был высокий сплошной металлический забор из больших прямоугольных листов, сваренных между собой точечной сваркой, и недавно выкрашенный в густой зелёный цвет, а справа, с обратной стороны их барака, располагался вход в маленькую импровизированную церковь, куда, по рассказам Олега, на православные праздники приезжает батюшка и проводит молебны. Затем по ходу их движения справа были какие-то развалины старого барака с еле различимой надписью «1962», сделанной из кладки кирпичей. За ними стоял тот самый пятый барак, в котором проживали основные блатные лагеря: смотрящие и подсматривающие. Дорога, по которой шли Олег с Гришей, упиралась в корпус столовой, не доходя которой они повернули направо и пошли вдоль «чёрных» бараков почти до границы жилой зоны лагеря.

Банный дом находился в самом дальнем углу зоны и представлял собой одноэтажное здание размером 15 на 10 метров с невысокой угловой крышей. Если бы Гриша не был на территории исправительной колонии, он мог бы принять этот домик за дачу в обычном поселке средней полосы России. Вокруг бани росли кусты шиповника и орешник, а зелёная трава, которую не косили с начала лета, манила местных сидельцев в свои мягкие сети для сна или принятия воздушных ванн.

Олег зашёл в дом первым и замахал рукой Григорию, который отстал от него, разглядывая местный пейзаж. За дверью была большая 20-метровая квадратная комната, где стояли два стола со швейными машинками. За одной из них сидел невысокий молодой парень и строчил чей-то заказ. Длинный стол для раскройки материала и стол завхоза бани, за которым сидел короткостриженый мужик лет 35, уже с сединой, довольно упитанный и наглый. Было видно, что он хозяин не только бани, но и жизни.

– Привет, Константин! – поздоровался с ним Олег.

– Здорово, Дубровский! Как сам? – ответил завхоз бани и пристально уставился на гостей.

– Проблема у нас! – начал Олег сразу по делу. – Алексей Валерьевич увидел Григория в таком виде … – Дубровский провёл рукой сверху вниз, указывая на Тополева, – и потребовал, чтобы завтра к проверке он выглядел как денди лондонский. Поэтому, зная о способностях твоего мальчика, я поспешил с клиентом именно к вам, а не на «швейку».

– Ты же знаешь, Олег, у нас очень много заказов, можем не успеть до завтра, – показывая полную незаинтересованность в новой работе, произнёс Костя.

– А мы вам за срочность четыре пачки «Парламента» принесли, а не две, – подмигнув интригующе, обозначил намерение к сделке Олег.

– Мишка! Заканчивай эту бадягу шить! – скомандовал Константин своему подчиненному швее. – Видишь, люди серьёзные пришли. Надо помочь! Тем более, сам «Хозяйка» велел.

Миша вскочил, отложил ткани в сторону, взял линейку и подбежал к Грише. Сняв с него мерки и оценив масштаб трагедии, подошел к своему шефу и что-то прошептал ему на ухо.

– Я вам так скажу, господа хорошие, – начал Костя, выслушав своего подмастерья, – подшивать этот костюмчик до нужных нам размеров и долго, и затратно. Сами понимаете, этот наряд размера пятьдесят-пятьдесят два, а вам надо минимум пятьдесят шесть-пятьдесят восемь, а штаны вместо роста сто семьдесят семь надо сто восемьдесят восемь. Верно?! – повернувшись к Григорию, спросил он.

– Абсолютно точно! – ответил Гриша с ноткой удивления в голосе.

– Поэтому предлагаю следующее, – продолжил Константин, – у меня сейчас есть готовый костюм, как ни странно, вашего размера, он как раз стоит пять пачек сигарет, а этот я готов забрать и подшить дня за три – четыре за стандартную таксу. Как вам такое предложение?

Олег посмотрел на Гришу, который согласно мотнул головой, затем на Костю и произнёс: «Давай за всё хотя бы шесть пачек, а не семь?»

– Да у меня этот китель со штанами сегодня до конца дня уже заберут на чёрной стороне. Я вам, как своим – красным – предлагаю почти по себестоимости.

– Ладно, давайте за семь! – быстро согласился Гриша и достал из карманов четыре пачки. – У меня с собой больше нет, так как не рассчитывал на такое щедрое предложение, но в карантине есть ещё, поэтому могу отдать там остальное.

– Хорошо! Я сегодня вечером зайду к вам и заберу, – согласился Костя и получил из Гришиных рук местную валюту. – Снимай исподнее! – скомандовал он, протягивая новенькую форму Григорию.

Тополев переоделся и подошел к зеркалу, висящему на противоположной стене от входа. Роба сидела на нем как влитая: штаны правильно лежали на ботинках, а рукава при поднятии рук на уровень глаз закрывали косточки кистей. Плечи были на месте и, застегнув все пуговицы, он наконец смог глубоко дышать и свободно двигаться. Довольные своим визитом и выгодной сделкой, Олег с Гришей покинули здание бани и направились обратно в карантин.

– Спасибо тебе огромное, Олег! – поблагодарил завхоза Тополев. – Ты мне очень помог.

– Не за что! Тут у нас с тобой взаимный интерес вышел. Тебе одёжку по размеру, а мне – отсутствие нагоняя от начальства. Так что взаимовыгодное сотрудничество получилось. Ты, кстати, как собираешься дальше в лагере себя позиционировать? Домой побыстрее хочешь?

– Конечно, хочу! У меня в апреле следующего года половина срока, и я уже могу на УДО подавать.

– Вот! А перед тем, как на УДО подавать, необходимо получить положительную характеристику от колонии. А её не дадут, если у тебя нет работы и нет поощрений. Если поощрения ты в отряде можешь получить через отрядника или завхоза, то с работой я тебе могу помочь. Интересно?

– Конечно, интересно! Что от меня нужно?

– Тут всё за деньги покупается и продаётся, как ты уже понял, поэтому с тебя только денежка.

– Прямо сейчас?

– Нет, конечно! Сперва нужно твоё потенциальное согласие, а потом, после получения назначения, уже деньги. Но тут, сам понимаешь, если с деньгами обманешь, то твоя жизнь превратится в кошмар, так как конечным получателем всех денежных транзакций в нашем лагере является лично Шеин.

– Что, я деньги лично ему должен буду передать?

– Нет, конечно! Через уполномоченное лицо. К примеру, через меня.

– А сколько денег-то надо, и что за работа?

– У меня сейчас два варианта: библиотекарь за сто пятьдесят тысяч рублей и работа за компьютером на вахте за двести тысяч. С этих должностей люди гарантированно домой уходят с первой же подачи в суд. Интересно тебе?

– А эти должности уже вакантны?

– Нет ещеё. Как раз те, кто на них сейчас находятся, подали ходатайство об условно-досрочном и ждут суда, поэтому где-то через месяц либо одна, либо другая освободятся.

– Интересно, – согласился с предложением Гриша, решив, что за этот месяц он расшибётся, а найдет такую сумму.

– Отлично! Тогда я начинаю процедуру согласования твоей кандидатуры со всеми заинтересованными лицами уже сегодня.

– Это с кем, интересно?

– С оперчастью в первую очередь, там бегунок длинный, не переживай.

После ужина к забору карантинного отделения потянулись зэки из рабочих отрядов и блатные с чёрной стороны. Сверхактивная пропаганда шла исключительно от представителей блатных, работяги же в основном отвечали на вопросы любопытных новичков, которых в первую очередь интересовало наличие мобильных трубок в отряде, строгость режима и возможность условно-досрочного освобождения.

Так Гриша стал свидетелем одного такого разговора между Артёмом и неким Серегой «Матрёшкой» из восьмого отряда, как его называл Олег Дубровский.

– Как у вас со связью дела обстоят? – интересовался Артём.

– Пять трубок в отряде точно есть, если захочешь, и тебе найдем, – отвечал полушёпотом Сергей.

– А почём труба?

– Смотря какая. Есть «фонарики»180 по пятёрке с зарядкой, а есть и «лопаты»181 – от десятки и выше. Чего захочешь, то и принесут, хоть айфон последний – были бы бабки.

– А шмоны часто бывают?

– С появлением Пудальцова стали чаще – раз в два месяца, но на чёрной стороне и того чаще.

– А режим в бараке сильно строгий? – продолжал расспрос Тёма, очень любящий поспать.

– Опять же из-за Пудальцова режим закрутили по полной, но «фишкари»182 сидят до отбоя, поэтому есть, кому предупредить об опасности. Но тебе, как я понимаю, УДО надо?! – предвосхищая следующий вопрос, поинтересовался Матрёшка.

– Да!

– Тогда тебе надо на «промку» выходить обязательно или в завхозы идти – без этого УДО не видать.

– А я слышал, что на чёрной стороне можно купить должность на «промке» и не ходить туда, за тебя план бедолаги выполнят. У вас так можно?

– У нас так нельзя! На нашей стороне все домой хотят пораньше, поэтому никто твой план выполнять не станет, а если кто узнает, то за такое могут и в ШИЗО отправить.

После этих слов Артём сильно расстроился и быстро свернул разговор, приняв для себя решение распределяться всё-таки на чёрную сторону.

В девятом часу вечера Дубровский принёс маленький кнопочный телефон и обещал каждому дать возможность позвонить домой. Первыми это право заслужили те, кто скидывался на посылку, которую привёз таксист по договорённости с Олегом. С лимитами помог знакомый Артёма из 13-го отряда, некто Гофман. Так что дело осталось только за сбором средств.

Гриша получил трубу третьим после Артёма, который, естественно, пошёл звонить первым, и Иосифа, которому полагалась эта привилегия по старшинству. Переговорной комнатой Дубровский назначил сортир – единственную комнату в бараке без окон, поэтому вся связь с внешним миром происходила именно из туалета. Первой, кому Тополев решил позвонить и попросить денег на еду, была его одноклассница Ольга Бирюкова. Она всегда была очень общительной девчонкой и поддерживала связь со многими из их класса, поэтому Гриша подумал, что с её помощью он сможет бросить клич среди дружного коллектива класса и собрать столь необходимые для его реноме шесть тысяч рублей. Конечно, вкусно поесть хотелось, но без этого можно пережить. Но вот потерять статус обеспеченного сидельца он точно никак не мог – без такого статуса Григорий рисковал потерять уважение и навсегда распрощаться с УДО. В худшем случае его ждало распределение в чёрный отряд. Там, зная свой неуступчивый нрав и не проминаемый ни под кого характер, возрастала вероятность быть покалеченным или зарезанным блатными, как несогласного с их образом жизни. Бирюкова ответила почти сразу.

– Привет, Оль! Это Гриша. Я уже в лагере под Тамбовом. В карантине. Жду распределения, – отбарабанил он, стараясь не терять времени на любезности и ненужные расспросы о здоровье и делах.

– Привет, Гриш! – радостно ответила Оля. – Жив ещё, курилка? – с большим задором и присущим ей юмором продолжила разговор она. – Ничего тебя не берёт, как я посмотрю.

– Это точно, Оль! Как говорится, не дождётесь!

– Я очень рада, что ты в отличном расположении духа, здоров и не унываешь.

– Я тоже. Я вот хотел… к тебе… с просьбой обратиться… – начал, слегка запинаясь, Гриша.

– Извини, Гриш, но я помочь деньгами тебе никак не смогу! – оборвав его на полуслове, практически выпалила Бирюкова. – Я сейчас без работы, и все мои сбережения уходят на лечение мамы, поэтому каждая копейка на счету. Извини!

– Я это знаю, Оля. Поэтому я хотел попросить тебя, чтобы ты обратилась к нашим одноклассникам от моего лица. Я уверен, они мне помогут! И потом, я не прошу подарить мне деньги, я прошу взаймы. Я не знаю, когда точно смогу вернуть, но…

– Да никогда! – грубо прервала его Бирюкова. – Тебя там прибьют рано или поздно, и с кого тогда деньги получать?! Я не буду этим заниматься – звонить, просить, уговаривать, у меня и своих дел невпроворот! Поэтому извини ещё раз, – и сбросила звонок.

Гриша стоял посреди сортира, как оплёванный. Он никак не ожидал такого поворота событий. Сам он привык ставить себя на место других людей, поэтому и представить не мог, как можно отказать в помощи знакомому человеку, оказавшемуся в тюрьме. Он, Григорий, в помощи точно бы не отказал. Сам предложил услуги и расстарался бы по полной, понимая, в какой ситуации оказался его собеседник. А тут отказ, да ещё в такой грубой форме. Шок… Поэтому следующие звонки двоюродной сестре Ане и Кате Панковой – коллеге по «Азимуту» и доверенному лицу его друга Саши Животкова – он решил сделать чисто информационными, сообщив, что жив и здоров, что прибыл в колонию. В глубине души Григорий надеялся, что они сами предложат помощь или хотя бы расспросят о нуждах или пожеланиях. Но ни та, ни другая свои услуги не предложили, зато отметились красноречивыми пожеланиями здоровья и сил, чтобы всё это выдержать. Настало время звонить тёте Наташе. Напоследок он оставил звонок Фатьме Мамедовой – жене Алладина, на которую он возлагал последние надежды.

– Алло! Натуля?! Привет, это Гриша. Как ваши дела? – начал, как всегда дружелюбно, Гриша.

– Гришка, привет родной!!! Ты откуда?

– Я уже в лагере, на карантине. Это ИК – 3 в Тамбовской области.

– Ну, слава Богу! А то мы с Бадиком уже начали волноваться, что ты так долго не выходишь на связь.

– На этапе почти неделю были. Пока доехали на поезде до Тамбова, пока в пересыльной тюрьме просидели. Вот, вчера в лагерь привезли, теперь тут в карантине минимум неделю буду, пока в отряд не распределят.

– Тебя не били?! – взволнованно спросила Наташа.

– Нет, конечно! Успокойся, сейчас не тридцать седьмой год.

– Как вас там кормят?!

– Нормально! Баланда есть баланда. Похуже, конечно, чем на Бутырке, но есть можно.

– Чем мы с Богданом можем тебе помочь? – неожиданно для Гриши спросила тётя.

– Натуль, если вам не сложно, мне нужно шесть тысяч рублей на киви-кошелёк. Эти деньги пойдут на телефон, чтобы я мог звонить вам, и на еду, – растерянно отчитался о будущих тратах Григорий.

– Не вопрос! Куда надо переводить? Лида (домработница) завтра с утра сходит в торговый центр и переведёт.

– А можно попросить Лиду сделать это сегодня? – не веря своему счастью и от этого наглея всё больше и больше, попросил Гриша. – Очень надо сегодня, чтобы завтра продукты уже привезли. Мы тут в складчину впятером скидываемся.

– Диктуй номер! – волевым и немного грозным голосом скомандовала Наталья. – Значит, сходит сейчас, если так нужно.

Гриша радостно продиктовал номер телефона, к которому был привязан киви-кошелёк, затем несколько раз перепроверил – так ли тётя их записала, акцентировал её внимание на сопроводительной надписи к платежу: «Для Гриши». Трижды поблагодарив её и Богдана за помощь, пообещал звонить по возможности каждый день.

Естественно, Фатиму он беспокоить не стал, вышел, широко улыбаясь, из туалетной комнаты и передал телефон Саше Гагарину, который давно переминался с ноги на ногу, ожидая своей очереди. Отчитавшись Дубровскому, что в ближайший час от него поступят заветные денежные средства с соответствующим пояснением, Григорий вышел во двор и сел играть в нарды с Иосифом.

Вечер был по-летнему тёплым. Солнце ещё не до конца скрылось за горизонтом. Тамбовская область считается южным регионом России, и закаты тут бывают раньше, чем в Москве, но пока чистое от облаков голубое небо ещё не провалилось в синь и черноту. Слышалось пение птиц, заглушавшее громкоговоритель, выдававший в эфир современные российские попсовые песни, транслируемые радиостанцией «Ваня».

Это был первый за последние девять месяцев вечер Григория на природе. Он никак не мог надышаться чистым деревенским воздухом, насмотреться в огромное небо без решёток, наслушаться давно забытыми звуками природы и ощутить обычную радость человеческой жизни. Гриша был доволен тем, что происходило с ним здесь и сейчас. Заканчивался самый счастливый день в его тюремной жизни. «Теперь всё будет только хорошо, потому что всё плохое уже позади!» – подумал он и широко улыбнулся.

После отбоя шестеро объявили, что приняли коллегиальное решение, и завтра заправляться не будут. Их прельстили обещания красивой жизни на чёрной стороне, а дорога туда открыта только тем, кто не выполняет указания администрации – отказывается жить по режиму. Об этом во всеуслышание заявил их неформальный лидер Фома. Он был самым старшим из этой шестёрки и в свои 36 лет выглядел на все 50. До ареста за употребление наркотиков он работал механиком в гараже, где, по его рассказам, пользовался огромным авторитетом у автолюбителей благодаря золотым рукам и большой работоспособности. Последнюю он как раз и подпитывал амфетамином, а иногда и марихуаной. От тяжёлых спиртных напитков парень тоже не отказывался – всё это вместе взятое в конечном итоге проявилось на его непрезентабельном внешнем виде. Специализировался Фома на немецких дорогих автомобилях, особенно на БМВ. Эти респектабельные модели предпочитают оборотни в полицейских погонах, каких немало в рядах нашего МВД.

И вот в один злосчастный для Фомы день к нему на ремонт заехала «Бэха», принадлежащая начальнику уголовного розыска района, в котором располагался автосервис. Двигатель автомобиля сильно пострадал от хозяйского с ним обращения, поэтому Фоме пришлось повозиться с машиной несколько дней и даже ночей. Клиент был очень важным, и Фома стал срочно искать запчасти. Когда работа была окончена, он с чистой совестью озвучил клиенту сумму, но вместо «спасибо» и денег получил удар под дых. А также нравоучительное объяснение от мента, как следует вести себя с богоизбранными людьми. Фома, будучи человеком слабым, но злопамятным, это издевательство над собой стерпел, но обиду лютую затаил. И через пару месяцев, когда тот же полицейский приехал к нему ремонтировать ходовую, он просто отказался брать его автомобиль и вежливо предложил воспользоваться услугами другого автосервиса. На следующий день Фома был задержан сотрудниками ГИБДД прямо при выезде с работы. Вызванные на место задержания полицейские из местного отдела обнаружили в его машине наркотики и упекли на четыре года общего режима.

Иосиф, услышав заявление новоявленных отказников, от негодования подскочил со своей шконки, быстрым шагом подошёл к Фоме, лежавшему на верхнем ярусе над Гришей.

– Вот от кого угодно я мог ожидать такой глупости, но только не от тебя! – возмущённо, с большим акцентом и довольно громко произнёс Кикозашвили. – Тебе сколько лет, Фома, чтобы играть в такие игры, да ещё молодёжь на это подбивать? Ты что, не понимаешь, что вы все не только себя подставите, но и нас, оставшихся здесь и заправившихся? А Олега вам не жалко? Человек вас из вонючего ПФРСИ привёл в чистенький карантин с телевизором, холодильником, с прогулочным двором и чистым сортиром. Вы что ему обещали ещё вчера? Что будете заправляться. Поэтому он вас и забрал, а сейчас что? Передумали? Решили, что в пионерский лагерь попали, и тут можно всё – хочу заправляюсь, хочу нет? Нет, детки! Вы в другом лагере! И поверьте мне, завтра вам это очень убедительно объяснят. На вас мне насрать с высокой колокольни, но, если ваш опрометчивый шаг, я даже не могу назвать это поступком, хоть как-то отрицательно повлияет на нас, оставшихся здесь, запомните: вы очень сильно об этом пожалеете. Я подниму все свои криминальные связи, чтобы ваша дальнейшая жизнь в лагере превратилась в кошмар. Хорошенько подумайте до утра. Надеюсь, вы передумаете.

– Мы уже всё решили, – тихо ответил Фома, продолжая лежать на своей кровати. – Мы сделаем всё, чтобы вас это не коснулось.

Иосиф в ответ выругался на грузинском и вернулся к своей шконке. Мятежная шестёрка переглянулась, обменялась жестами и, как по команде, соскочила с кроватей и отправилась на переговоры в туалет. Гриша не стал дожидаться их возвращения и быстро заснул. Спал он, как убитый.

Василий привык вставать всегда рано. До ареста по 159-ой статье он был генеральным директором и собственником успешной и быстроразвивающейся типографии на северо-западе Москвы. На работу приходилось приезжать рано, чтобы заказчики получали отпечатанную продукцию ещё до утреннего кофе на рабочем месте. За пять лет существования фирмы он заработал себе имя и крепко держал в руках довольно большой процент услуг в своем сегменте бизнеса. Клиенты множились, предприятие разрасталось и модернизировалось. Наверное, именно поэтому его бизнес стал так интересен сотрудникам ОБЭП по Москве, которые однажды пришли к нему в офис, сходу предложили крышу за 25% от прибыли. Василий, как добропорядочный гражданин, вежливо отказал визитёрам и в этот же день написал заявление в полицию. Через неделю он был арестован теми же полицейскими из ОБЭП за мошенничество в особо крупном размере. Просидев год в СИЗО без допросов и каких-либо следственных действий и не признавая своей вины, он вдруг неожиданно получил разрешение следователя на свидание с женой. Радость встречи была омрачена внешним видом любимой женщины, у которой виднелись синяки на лице, несмотря на густой макияж. На вопрос, что с ней случилось, Василий услышал молящий призыв супруги дать ей доверенность на безвозмездную передачу всего бизнеса ментам, чтобы прекратился весь этот ужас, который свалился на её слабые плечи. Из её причитаний Василий понял, что они отстанут от жены, если он признает свою вину в преступлении, которое не совершал. Они же пообещали условный срок её мужу, если тот сделает всё, как надо. Конечно, он согласился и переписал свою долю в компании. И вину Василий признал, вот только срок он получил реальный – три года…

Без четверти шесть Василий встречал Олега на пороге барака, одетый и свежевыбритый.

– Доброе утро! – как всегда с улыбкой на лице поздоровался Дубровский.

– Привет, Олег! – как всегда серьёзно ответил Вася и пожал завхозу здоровую руку. – У нас тут возможно ЧП сегодня с утра будет.

– Какое такое ЧП? – шутливо спросил Олег, видимо, ещё не до конца проснувшись или не представляя, что в его зоне ответственности возможны какие-либо чрезвычайные происшествия.

– У нас тут шестеро вчера вечером заявили, что не будут утром заправляться. Будь готов к этому.

– А кто именно? – взволнованно поинтересовался Дубровский.

– Фома, «Телепузик», Лёха «Мичуринск», Андрей, Олегыч и Федя, – перечислил ренегатов Вася.

– Спасибо… – раскатисто ответил Олег, развернулся и побежал на вахту.

Ровно в шесть утра из граммофона громко заиграл гимн, и Дубровский включил свет в спальном помещении. Через пять минут в барак зашли трое сотрудников колонии вместе с дежурным, у которого на лацкане кителя висел видеорегистратор. Обойдя спальные места и обнаружив шесть не заправленных шконок, дежурный спросил, кто не выполняет правила внутреннего распорядка и по какой причине. Великолепная шестёрка молчала, опустив головы и уставившись в пол. И только Фома, как старший группы, решился на ответ:

– Мы не будем заправляться, потому что не хотим, – ответил он с гордостью, переходящей в дерзость.

– Ну, тогда все шестеро за мной на вахту, – очень спокойно и даже как-то равнодушно скомандовал дежурный.

Когда группа штрафников в сопровождении конвоя покинула территорию карантина, Олег выдохнул и улыбнулся.

– Всех с добрым утром! – радостно и громко поздоровался он. – Умывайтесь и приходите на кухню. Скоро завтрак привезут. Нас в два раза меньше стало, поэтому вам попросторнее будет и поспокойнее.

Во время приёма пищи Олег, предвосхищая вопросы новеньких, сам поднял тему утреннего инцидента и пояснил, что товарищей сейчас посадят на вахте в «стакан» и до вечера там продержат. Опера, конечно же, их допросят и постараются вразумить, но дорогу к УДО они уже себе отрезали окончательно. А если будут там «топить» по-серьёзному, то могут даже и в ШИЗО кого-нибудь посадить.

– А их вечером сюда вернут или на ПФРСИ? – переспросил Артём, который явно не был сторонником выражения «в тесноте, да не в обиде».

– К сожалению, сюда, – ответил Дубровский. – Но, как я уже сказал, может быть, не всех. И, скорее всего, только на ночлег, потому что оставлять на ночь в «стакане» запрещено.

– А что будет с нами теперь? На нас как-то это отразится? – волнуясь в первую очередь за себя, спросил Артём.

– Не волнуйтесь! С вами всё будет хорошо. Сегодня продукты привезут после обеда, так что смотрите телевизор, гуляйте во дворе, дышите воздухом. Завтра в баню вас отведу, а послезавтра в медсанчасть кровь сдавать. А дней через семь-восемь, я думаю, уже и распределение будет, так что отдыхайте, но помните, что все под камерами. Поэтому если захотите позагорать во дворе под ласковым солнышком, то ещё раз напоминаю, за снятие одежды вне спального помещения – выговор, даже за снятую феску.

Около трёх часов Олег вместе с двумя дневальными с ПФРСИ притащили три огромные сумки с заказанной вчера едой. Четырёх блоков сигарет «Парламент» уже не было – ими он расплатился за лимиты ещё на вахте. Зато в изобилии были куры гриль, копчёные курицы, колбасы, сыры, конфеты, кофе, сгущёнка, овощи и фрукты, лаваш, кетчуп, майонез и многое другое. В общем, нажрались как щенки на помойке, остальное загрузили до предела в холодильник. Конечно, оставили целую жареную курицу и помидоры с огурцами для «узников совести», которых Олег привёл в полном составе к восьми часам вечера.

Первым делом ребята принялись жадно курить и стали заваривать чифирь, после чего приступили к ужину. Весь вечер они делились впечатлениями о своих лишениях в течение дня: маленькая душная камера без окон и с узкой лавочкой, сигареты конфисковали, в туалет водили всего два раза и по одному, кормили только обедом, опера вызывали каждого и расспрашивали, кто надоумил не заправляться, после обеда братва подогнала через вентиляционную отдушину сигарет, спички и сникерсов, а также шептали через закрытую дверь, чтобы и дальше крепились, что не забудут и будут греть, поэтому завтра тоже заправляться не станут, потому что теперь уже перед блатными неудобняк, хотя натерпелись сегодня они по полной. Конечно, продолжения никто не хотел бы, но обратной дороги тоже уже нет.

Иосиф и Гриша смотрели на них, как на умалишённых. Василий и Гагарин с интересом слушали их и даже задавали какие-то дурацкие вопросы. Артём вообще не принимал участие в разговоре. Он, воспользовавшись ситуацией, о чём-то конфиденциально беседовал с Дубровским в каптёрке, явно стараясь не привлекать к их разговору лишнего внимания.

Утром история повторилась: снова не заправились, снова проверка и снова всех на вахту под замок. Вечером Дубровский привёл эту шестёрку ещё до восьми вечера – пораньше на час, чем вчера. Настроение у них было уже намного хуже вчерашнего. В этот раз их не кормили даже обедом, поэтому голод и злость наложились друг на друга, и они с порога выдали требование дать им курева и еды. Завхоз карантина выделил им из «общего», которое регулярно пополняют блатные, дал дешёвых сигарет и пригласил на кухню перекусить специально оставленной для них баландой с ужина.

– Вы что тут все, обалдели?! – громко и с явным неудовольствием почти выкрикнул Фома. – Мы там за вас принимаем мучения, а вы нас так встречаете. Где «Парламент», где куры гриль, где кофе с конфетами?

– Кто вы такие, чтобы тут что-то требовать?! – не выдержав вопиющего хамства, возмутился Кикозашвили. – Вы кучка мудаков, которые по своей дурости решили сидеть в душном вонючем «стакане», вместо того, чтобы наслаждаться жизнью на природе. Вы страдаете от собственной дурости, а не за какую-то там идею. И уж тем более не за нас! За нас страдать не надо, мы об этом не просили! А по поводу продуктов – это наша еда, которую мы купили за свои кровные, и делиться с кем-либо мы будем только по своему собственному усмотрению, а уж никак не по требованию дурачков, посчитавших себя блатными после двух дней, проведённых в камере. Привыкайте к баланде и сигаретам с общака – теперь это ваши будни до конца срока.

Скорее всего, кто-нибудь из этой шестёрки, наверное, попытался бы вступить с Иосифом в препирательства и дальше раздуть конфликт. Но поскольку все они неоднократно видели, как к нему подходили блатные и с большим уважением и даже раболепством приветствовали, интересовались потребностями или наличием проблем, то доводить разговор до конфликта желающих не нашлось.

Каждый вечер Олег приносил телефонную трубку и выдавал её тем, кто пополнил счёт сотового оператора. С 8 и до 10 вечера можно было спокойно общаться в рамках пятнадцатиминутного лимита на человека. Гриша с удовольствием звонил родственникам и рассказывал о своих буднях, передавал информацию, полученную в течение дня, и с удовольствием расспрашивал о делах в Москве, о своих детях, друзьях и знакомых. Если оставалось время, то набирал подружек, с которыми начал перезваниваться и переписываться в мессенджерах и социальных сетях ещё на Бутырке – Таню Мещерякову, которая работала с Гришей в компании «Медаглия», и Лику Астафьеву – его одноклассницу и бывшую ведущую с MTV183. Девчонки всегда были рады его слышать, искренне реагировали на его звонок и – что скрывать – здорово поднимали ему настроение.

На пятый день пребывания в карантине, а это была пятница, Дубровский отвёл оставшихся в его отделении в баню – шестёрка отказников, как обычно, с утра строевым шагом и в сопровождении охраны направилась страдать за идеалы воровской жизни. В небольшой душевой комнате с тремя лейками и плохо текущей горячей водой было свободно: разбившись на две группы по 2 и по 3 человека, ребята могли спокойно помыться и даже понежиться под тёплыми струями воды. Времени на помывку было выделено достаточно, поэтому кайфануть успел каждый. Олег пришёл забирать своих чистеньких подопечных не один. За ним плелись отщепенцы из застенков вахты, которых сегодня решили пожалеть: выпустили после обеда ради водных процедур и посещения медсанчасти. Им Дубровский выделил в два раза меньше времени на мытье, а Гришу, Иосифа, Гагарина, Васю и Артёма отвёл в медсанчасть на сдачу крови.

– Сейчас этих шестерых из бани заберу и вместе с оставшимися в камерах тоже приведу сюда, – сообщил о своих намерениях Олег. – А вы, пока толпа не набежала, спокойно проходите обследование и ждите меня.

Вход в медицинский блок был с противоположной стороны того же длинного барака, стоящего напротив административного корпуса колонии – их разделяла большая площадь для построения. За дверью с левой стороны была так называемая комната ожидания со стоящими вдоль трёх стен откидными креслами, как в стареньком сельском кинотеатре, человек на десять. Вместо стены напротив входа была установлена толстая металлическая решётка с ячейками 10 на 10 сантиметров, не больше. Две такие же решетчатые двери открывались дежурным офицером с длинным ключом от засовов в руке, который стоял внутри закрытого от заключённых помещения. Одна дверь вела вглубь барака и скрывала всё происходящее там обычной деревянной дверью, расположенной в двух метрах от решётки, а вторая открывала проход в кабинет, где выдавали лекарства осуждённым по рецепту врача, брали кровь и оказывали первую медицинскую помощь. Медсестра в относительно белом халате сообщала дежурному, что готова принять следующего, тот в свою очередь выпускал получившего медицинскую помощь зэка и громко выкрикивал в зал: «Следующий!». И так эта операция продолжалась до самого закрытия медсанчасти – до 16 часов. Пациентов всегда было хоть отбавляй. Самыми распространенными заболеваниями в колонии считались:

– летом – отравления из-за грязных рук, просроченных продуктов, из-за несвежего питания в столовой и банального отсутствия холодильников в бараках;

– кожные воспаления по причине полной антисанитарии в «жилках», редкого посещения бани, месяцами не стиранного постельного белья и солнечных ожогов;

– зимой – бронхиты, пневмония, ОРВИ и ОРЗ от постоянных сквозняков вчёрных бараках, отсутствия теплого белья и витаминов;

– и, естественно, колотые и резаные раны из-за поножовщины. Раз в квартал проскакивали случаи передозировки наркотиками, но с этим старались бороться как менты, так и сами блатные.

Смертность в колонии была на среднестатистическом для Тамбовской области уровне: в среднем по два человека в месяц, при этом диагноз у всех был один – сердечная недостаточность. Зимой, конечно, помирали чаще, да и на «промке» бывали смертельные случаи, которые внимательно расследовались управой, в отличие от смертей внутри лагеря.

Григорий зашёл в процедурную одним из первых. Женщина средних лет молча воткнула ему иглу в вену и стала возить ею под кожей в поисках крови. Разворошив не одну дырку, она перешла на другую руку, где с третьей попытки наконец наткнулась на кровавый родничок и смогла нацедить несколько мензурок. После этой экзекуции офицер с ключом открыл для Тополева внутреннюю деревянную дверь и позволил проникнуть вглубь медицинской части. Вдоль довольно длинного и тёмного коридора по правой стороне располагались двери во врачебные кабинеты, из которых так и струился свет сквозь большие щели между дверями и полом. В кабинете №3, куда Грише приказным тоном велел пройти дежурный офицер, сидели три взрослых женщины в таких же, как и у их коллеги из процедурной, сероватых халатах и болтали.

– Проходи, чего встал-то?! – громким пропитым голосом спросила, видимо, главная из них.

– Добрый день! – приветливо отозвался Григорий.

– Кто таков? Обзовись! – подключилась к расспросам вторая дама с плохо прокрашенными кудряшками на голове.

– Тополев Григорий Викторович, двадцать шестого ноль второго тысяча девятьсот семьдесят четвертого года рождения, статья сто пятьдесят девятая, часть четвёртая.

– Есть такой, – перебирая папки с личными делами, сказала третья, самая молодая и младшая по званию в этой компании.

– Хронические заболевания, травмы, жалобы на здоровье есть? – продолжила опрос старшая.

– Нет, – задорно ответил Гриша. – Рука правая только плохо двигается, – показал он, подняв её на максимум своих возможностей чуть выше головы.

– Травма какая-то? – переспросила врачиха.

– Да, пулевое ранение, – также бодро произнёс Тополев.

– Когда случилось?

– В две тысячи седьмом году.

– Ага, восемь лет назад уже. Беспокоит?

– Нет… Болит иногда плечо, когда погода резко меняется.

– Медикаменты какие-нибудь принимаете постоянно?

– Никаких. Здоров, как племенной бык-производитель, – пошутил Гриша, чем вызвал ответные улыбки у дам и смягчение отношения к его персоне.

– Слышишь, бык! – ласково сказала врачиха, – Если обезбаливающая таблетка понадобится, заходи, не стесняйся, поможем.

– Спасибо большое, дамы! – вежливо расшаркиваясь, ответил Гриша, – Хорошего вам дня и до свидания.

– Ишь ты – дамы! – весело и довольно подхватили прощальную фразу медработницы и расхохотались в голос. – Иди и позови следующего.

Вернувшись в зал ожидания, Тополев увидел, что народу заметно прибавилось. Олег привел всех остальных с их этапа, а сам стоял на крыльце медсанчасти и тихо что-то обсуждал с Артёмом, который первым проскочил на осмотр. Увидев выходящего во двор Гришу, они замолчали и даже несколько смутились.

– Сейчас Васю и Гагарина дождёмся, и я вас отведу в карантин, чтобы вы тут не торчали лишнего, – заботливо сказал Дубровский, как бы сглаживая неловкость ситуации. – А потом уже остальных разведу.

– А наших «мучеников» куда после кровопускания? – спросил Григорий. – Обратно на вахту, до вечера?

– Нет, у них на сегодня амнистия, – улыбаясь, ответил Олег. – Но завтра снова в бой! Без выходных и праздников. Страдать надо круглосуточно, а в их случае – от рассвета до заката.

Во внутреннем дворе медсанчасти на лавочке сидели и курили пацаны из ПФРСИ, ожидающие своей очереди. Тополев решил пообщаться с ними и расспросить, как им там живётся. Ребята рассказали, что с утра они относят свои скрутки с бельём в каптёрку и до отбоя лежат на металлических прутьях. Гулять их не выводят, поэтому весь день в камере. Основное развлечение – радиоприёмник, спрятанный в вентиляции, откуда играет весь день радио «Ваня». Иногда дают нарды и домино. Кормят три раза в день неплохо. Каждый вечер подгоны с общего: сигареты, чай, кофе, конфеты. Ждут не дождутся распределения на чёрную сторону. Все уже задолбались сидеть на железках и ждать своей очереди, чтобы поиграть в настольные игры.

Около пяти пришла полная дама в форме майора ФСИН, которая встречала их в первый день у автозака. Её представили как начальника специальной части. У неё была абсолютно славянская внешность и при этом корейская фамилия Цой, что привлекало к ней дополнительное внимание, создавало ореол таинственности и плодило множество версий. Светлана Евгеньевна трудилась в ИК-3 уже более 30 лет и была непререкаемым авторитетом как для коллег, так и для контингента. Она явилась в сопровождении парня в джинсах и смешной разноцветной футболке с не пропадающей с лица улыбкой и ярко пшеничными короткими волосами на голове. Он представился руководителем психологической службы колонии. Цой рассказала о задачах и целях её подразделения – о приёме и отправлении писем, денежных переводах, ходатайствах и решениях суда. Посоветовала позаботиться заранее о копиях судебных решений по уголовным делам, которые понадобятся для подачи на условно-досрочное освобождение или на перережим. Сообщила каждому, какое количество выговоров и нарушений они привезли из следственных изоляторов.

Оказалось, что Тополеву были выписаны четыре взыскания и все в ноябре-декабре прошлого года, то есть во время его пребывания на БС, когда он отказывался сотрудничать со следствием и местной оперчастью. Кикозашвили получил два взыскания, несмотря на короткий срок пребывания на воровском продоле Бутырки. Остальные были по нулям. Затем она сверила данные паспортов и анкет всех присутствующих в карантинном отделении, пожелала всем скорейшего освобождения и ушла.

После её ухода психолог сначала долго веселил всех, рассказывая смешные истории, анекдоты, затем раздал анкеты и ручки и попросил внимательно ответить на все вопросы многостраничного теста. Гриша сразу узнал этот опросник. На точно такие же он отвечал за Алладина на Бутырке, когда того хотели обвинить в дезорганизации и повесить коричневую полосу, окончательно зачеркивающую возможность освободиться досрочно. На вопрос Иосифа: «зачем всё это надо», имея в виду трату времени на проставление кучи крестиков в клеточках напротив вариантов ответов, весельчак-психолог ответил, что эти анкеты обязательно лягут на стол комиссии исправительной колонии при принятии решения о даче характеристики для суда при подаче на УДО. Да и вообще – хуже от этой анкеты не будет. Через час он ушёл со всеми одиннадцатью заполненными анкетами, на прощанье рассказав очередной анекдот с бородой.

Конечно, новость о взысканиях с централа не обрадовала Гришу и Иосифа. Но Дубровский пояснил, что расстраиваться не надо и, в случае Григория, эти взыскания автоматически сгорят в этом ноябре. Ромаз сможет закрыть свои выговоры полученными за деньги поощрениями ещё до конца этого года. Конечно, наличие этой проблемы осложняет их путь к УДО, но не является критичным. А дружба с ним поможет ускорить процесс снятия взысканий и получать столь нужные для них поощрения.

Как и обещал Олег Дубровский, в субботу и в воскресенье шестёрку мучеников за АУЕ забирали на вахту после подъёма и возвращали ближе к отбою. Поэтому все выходные на карантине прошли относительно свободно и комфортно. Все, кроме Васи, окончательно определились, в какие отряды они хотят распределиться и сообщили об этом Олегу, чтобы тот смог донести их пожелания до оперативной части колонии. Иосиф и Артём попросились на чёрную сторону, где их уже ждали и обещали создать соответствующие комфортные условия. Артём хвалился, что уже купил себе фиктивное место на «швейке», то есть он будет сидеть в бараке, а кто-то будет делать за него план и отмечаться. Также он сказал, что почти решил вопрос с поощрением за 10 тысяч рублей и, скорее всего, весной уже будет дома по УДО. Иосиф аргументировал своё решение о распределении на чёрную сторону тем, что его земляки находятся на той стороне, да и его знакомые воры с авторитетами уже позвонили положенцу, чтобы принять его в лучшем виде. Гриша и Саша Гагарин хотели распределиться в восьмой отряд на красной стороне, где сидел Пудальцов. Гагарину пообещали место в клубе, который находился на первом этаже восьмого барака: он неплохо рисовал и мог красиво писать буквы на стендах и плакатах. Григорий же просто не любил анархии и разгильдяйства, поскольку с детства был приучен к дисциплине и порядку, поэтому его выбор был очевиден. Олег пообещал ему тёплое место, которое само по себе подразумевало распределение в красный отряд. Вася же, наслушавшись Артёма и не сумев договориться с Дубровским о каком-либо рабочем месте, метался, как лев в клетке, боясь не угадать со своим распределением. По этой причине он все выходные провел у забора, общаясь с представителями разных сторон лагеря. Одними из многочисленных посетителей были Володя Иванников и Серёжа Переверзев. Взрослые мужики, распределившиеся в 12-ый рабочий отряд на чёрной стороне, осуждённые по статье «мошенничество», недавно сами приехавшие в лагерь из Москвы, но уже, как они думали, всё и всех знали, имели нужные выходы и входы. Они чувствовали свою важность, с надменным видом давали советы и рекомендации.

– Какой у тебя срок? – познакомившись через забор карантина с Гришей, спросили они.

– Три года! – ответил Тополев.

– У-у-у-у-у! – проныли они хором. – Мы-то думали у тебя, что-то посерьёзнее, судя по слухам о тебе. А у тебя всего трёшка…

– А у вас какие сроки? – теперь уже поинтересовался сам Гриша, ожидая услышать двузначную цифру от каждого.

– Четыре года! – с гордостью признались Иванников и Переверзев.

– Вину, что ли, не признали на суде, поэтому четвёрку и схлопотали?! – с издёвкой спросил Григорий, имеющий уже в этих вопросах достаточно большой опыт Бутырского централа.

– Точно ты их вычислил! – сказал проходящий мимо Дубровский и засмеялся. «Четырёхгодки» развернулись, разочаровавшись в несостоявшемся диалоге, и ретировались в сторону вахты.

В понедельник, ровно через неделю после приезда, всех новеньких, как с карантина, так и с ПФРСИ, двумя партиями доставили в административный корпус на распределение. Естественно, в первую волну попали те, кто были в комфортных условиях карантинного отделения. 11 человек Олег выстроил вдоль стены в коридоре рядом с кабинетом заместителя начальника колонии по воспитательной работе, а сам зашёл с докладом внутрь. Выйдя, скомандовал: «Первый пошёл!». Вечно спешащий и желающий всегда быть первым, Артём вскочил в не успевшую закрыться за завхозом дверь. Его не было несколько минут. Он вышел, улыбаясь и показывая пальцами цифру три.

– Это что, двойная победа? – спросил его Гриша.

– Почти! Это значит, что я двигаюсь в правильном направлении и распределён в третий отряд, – гордо ответил Артём.

Вторым был Кикозашвили, которого продержали значительно дольше внутри. Выйдя, он прокомментировал встречу.

– Меня тоже в третий! Долго уговаривали в восьмой, но я настоял. Даже начальник колонии просил меня идти к красным, чтобы я быстрее домой попал, но мне удалось убедить их, что мне, старику, лучше там, где поменьше режима.

Третьим пошел Гагарин и пробыл там меньше, чем Артём. Вышел с улыбкой и сказал: «Восьмой!». Четвёртым был Гриша. Он зашёл в кабинет, снял феску, как учил их всех Дубровский, и представился, назвав полностью фамилию имя отчество, год рождения, статью и срок по приговору. В большой комнате размером со спальню в карантине за огромным столом для проведения совещаний плотно сидели человек десять. Во главе стол сам Шеин, справа и слева от него сидели его заместители, далее сотрудники в старших офицерских чинах, начальница спецчасти Цой, весёлый психолог, знакомая врач из медсанчасти. Начальник с замами изучали дело вошедшего и о чём-то перешептывались, изредка посматривая на Григория.

– Говорят, что ты офицер ФСБ?! – вдруг разразился вопросом Шеин и пристально уставился на Гришу.

– Не верьте, Алексей Валерьевич, – весело ответил Тополев. – Врут! Злые языки.

– Да? – также задорно переспросил начальник.

– Я так понимаю, что эту глупость написал Володя – опер с Бутырки, больше некому, – убедительно произнёс Гриша.

– Работать-то хочешь, будешь? – не дав Григорию развить эту тему, спросил руководитель оперчасти.

– Конечно, хочу и буду, если доверите! – уже серьёзно ответил Тополев.

– Как столько нарушений заработать на централе успел? – поинтересовался зам по воспитанию с полностью характеризующей его внешний вид фамилией Пузин, которого в колонии называли Замполит.

– Сам в шоке! – эмоционально пояснил Гриша. – Я только здесь узнал о наличии четырёх взысканий. На Бутырке я никаких замечаний от сотрудников не получал и ни за какие взыскания не расписывался.

– И что, даже никаких предположений по этому поводу нет? – подключился главный опер.

– Конечно, есть! – очень убедительно сказал Григорий, после чего в кабинете повисла тишина, и все одновременно уставились на него. Все ждали пояснения, которого Гриша давать не хотел, поэтому пауза затягивалась.

– Психологический тест у него идеальный… – вдруг прервав неловкость ситуации, произнёс психолог. – Как будто знал, как правильно отвечать на все вопросы. Может, он и вправду ФСБшник?! – заключил он и засмеялся, разрядив ситуацию. Многие в кабинете улыбнулись.

– Пулевые ранения, гражданин Израиля – прислали же нам такого! – посетовал начальник колонии. – Ладно. Давайте его в восьмой распределяем, а там посмотрим. Возражений нет?

– Нет! – почти хором ответили подчиненные.

– Можете идти, Тополев! – скомандовал Шеин.

– Спасибо большое, – ответил Гриша и снова улыбнулся. – Хорошего вам всем дня! – попрощался он и вышел за дверь.

Васю распределили тоже в 8-ой отряд, остальных всех – кроме Фомы и Олегыча – во 2-ой чёрный. Эти двое получили назначение в красный 13-ый и там же на распределении отказались туда идти. Им тут же было выписано взыскание и по 15 суток штрафного изолятора. Только через 17 дней они попали во 2-ой отряд, как герои-мученики за правое воровское дело. Это, правда, не избавило их от должности шныря, которую им назначил смотрящий по бараку практически через неделю после заселения за то, что не могли уделить на общее достаточной суммы для отдыха на нарах во время уборки помещения.