В то же время мои сношения с Англиею снова сделались неприязненными. Я должен был жаловаться на грубые оскорбления моего сана, печатавшиеся в английских и эмигрантских журналах. Генерал, вознесенный победами на степень владыки одной из могущественнейших держав Европы и оскорбляемый ежедневно журналами и пасквилями, в которых легко было узнать руку министерства, должен был, наконец, потерять терпение. Более раздражительный, чем принц, рожденный на престоле, я не мог видеть без негодования, что не отдавали должной справедливости моим военным предприятиям и моему правлению; что старались представить мои победы как пустое кровопролитие без искусства, а мое правление как деспотизм и похищение престола; по правилам и по сердцу уподобляли меня Калигуле.
Я жаловался; мне противопоставляли английские законы свободы книгопечатания.
Я заметил, что изгнанники не имели права ссорить две державы, под предлогом злоупотреблений книгопечатания, и просил, чтобы, основываясь на билле о чужестранцах (аliennbill), удалили этих людей, возмущавших спокойствие Европы.
Англия, отказав нам в этой просьбе, хотела заставить нас на все согласиться. Мало того, что способствовала к отнятию у нас С. Доминго, она хотела еще нас разорить торговым договором. Тот, который был заключен в 1786 году, был слишком худо принят народом, чтоб я решился возобновить его. Без сомнения, вывоз невыделанных произведений Франции мог бы вознаградить, как полагали некоторые министры, упадок мануфактур; но нам необходимо было заменить потерю колонии хорошею промышленностью, чтобы никогда не получать от англичан товаров, которые Франция сама может производить; я отверг предложение торгового договора и требовал очищения Мальты.
Лондонский кабинет прислал ко мне лорда Уитворта под предлогом изыскания средств к сохранению мира, но более кажется для того, чтобы побудить меня к войне; потому что этот посланный не сделал ничего, чтобы привести нас к согласию.
Спустя несколько недель после его приезда я имел с ним довольно продолжительный разговор, в котором, может быть, слишком откровенно объяснил положение мое и всей Европы. Я ему объявил, что низко заключать договоры и на другой же день отказываться от их выполнения; что ничто не заставит меня отказаться от очищения Мальты и что я лучше соглашусь видеть английские войска на Монмартрских высотах, нежели обладателями этого острова.
Я жаловался на журналы, но в особенности на то, что Жоржу и сообщникам его дают прибежище и содержание, вместо того чтобы отправить их в Канаду, как это было обещано.
«Каждый попутный ветер приносит мне из Англии только вражду и ненависть; как же мне не потерять терпения?» — говорил я; далее коснувшись Египта, я его уверял, что Себастиани был послан совершенно без неприязненной цели; что от меня зависело послать туда 25 000 войска, чтобы помочь Порте вытеснить англичан, которых пребывание там давало мне полное право это сделать; что хотя бы я имел желание основать там колонию, но не сделал этого потому, что не стоило нарушать мир и казаться зачинщиком войны для завладения страною, которая рано или поздно подпадет под власть Франции, или через разрушение турецкой империи, или через договор с Портой.
Хитрый Уитворт не проронил этих необдуманных слов, которыми Англия впоследствии оправдывала свои поступки. Объявив желание мира, я исчислил все выгоды и невыгоды войны с той и с другой стороны; я откровенно изложил намерение мое сделать высадку и все опасности, представляемые этим предприятием: хотя неудача была в сто раз вернее удачи; но и тени надежды на успех была достаточно, чтобы заставить меня решиться.
Я ему напомнил, что у меня 480 000 человек под ружьем, готовых явиться по первому мановению; что Европа не захочет более соединяться с Англиею и жертвовать для нее собою и что, несмотря на все это, я желаю мира.
«Я всех могущественнее на суше; вы владычествуете на морях; оставаясь в согласии, мы бы управляли всем миром; напротив того, малейшая ссора наша произведет в нем сильнейшие перевороты. Если б я не испытывал при каждом случае дурного расположения Англии, я бы всем пожертвовал, чтобы приобрести ее дружбу; она получила бы участие в вознаграждениях, влияние на твердой земле, торговый договор; я на все бы согласился для державы, уважающей меня и хорошо ко мне расположенной, между тем как я должен во всем отказывать таким непримиримым врагам, как вы».
Этот продолжительный разговор нисколько нас не сблизил; англичане заметили в нем только желание мое обратить Египет в колонию и почли это поводом к удержанию Мальты и к начатию вооружений и первых неприязненных действий.
Послание короля к парламенту от 8 марта уничтожило всякое сомнение. Это объявление раздражило меня потому, что причины его были несправедливы. В самом деле, с какого времени предполагаемые и дальние виды какого-либо кабинета на провинцию, принадлежащую третьей державе, стали считаться законными причинами разрыва? Англия сознается, что еще при Георге I она желала обладать южной Америкой; но неопределенное желание ее министерства утвердиться в этой стране было ли законною причиною разрыва с Францией?
Я не мог скрыть моего неудовольствия перед Уитвортом при первом его появлении в Тюильри и, может быть, говорил с ним слишком вспыльчиво:
«Мы вели войну в продолжение 10 лет, — сказал я, — вы хотите вести ее еще десять, вы принуждаете меня к этому!»
Потом, обратясь к посланникам других дворов, я прибавил: англичане желают войны; но ежели они заставят меня обнажить меч, то, без сомнения, не я первый вложу его в ножны. Они не уважают договоров; но можно их заставить раскаяться в этом. Чувствуя, что я зашел немного далеко, я снова обратился к Уитворту с этими словами:
«Для чего все эти вооружения? Против кого эти предосторожности? У меня во всех французских гаванях нет ни одного линейного корабля: если вы хотите драться, я буду драться; может быть, вам удастся уничтожить Францию, но устрашить ее — никогда! Вы говорите, что желаете мира; в таком случае уважайте договоры. Горе тем, которые их не исполняют! Они будут ответствовать перед всею Европой, которую они влекут к погибели!»
Я был слишком раздражен и удалился, опасаясь снова зайти далее, нежели следовало. Между тем мои министры предложили согласиться на условия англичан для обеспечения их насчет Египта. Англичане показали вид, что согласны не удерживать Мальту и не считать ее своей собственностью, но предоставляли себе право занимать ее в продолжение десяти лет. Они сверх того требовали:
чтобы им был уступлен королем Неаполитанским остров Лампедуза;
чтобы мои войска очистили Голландию и Швейцарию;
чтобы королю Сардинскому назначили вознаграждение в Италии.
Только на этих условиях они соглашались признать короля Этрурского и Лигурийскую республику. Твердо решившись не отступать от условий Амьенского договора, я отверг эти предложения и должен был снова прибегнуть к оружию. Сознаюсь, что я многим жертвовал для ничтожной выгоды: я бы мог без стыда и опасности принять эти предложения, которые, впрочем, были, может быть, сделаны не от чистого сердца.
Я не мог вести войны, не обеспечив себя вознаграждением за потерю колонии, которых мы легко могли лишиться и, не заняв приморских стран, могущих служить нам важным пособием. Мои войска вступили в Неаполитанское королевство, чтобы снова занять Тарентский полуостров и запереть гавани Италии для торговли англичан. Сен-Сир заключил по этому случаю новый договор и занял Абруццо.
Усиленные в Голландии войска наши перешли Рейн и проникли в Ганновер, который Мортье и занял. Ганноверские войска, собранные в числе 15 000 на нижней Эльбе, сдались на капитуляцию в Артленбурге и были распущены с условием возвратиться по домам.
Эти вторжения, без сомнения, были нам очень выгодны, но они вовсе не нравились другим державам: говорили, что они противны признанным народным правам, которые не дозволяют всякой державе захватывать все, что ей выгодно.
Россия принимала некоторое участие в судьбе Голландии, а Австрия не могла без неудовольствия смотреть на вторжение в Ганновер, нарушавшее неприкосновенность Германской империи. Но Венский кабинет видел, что я в войне с королем Георгом и что нельзя было препятствовать мне в справедливых нападениях на его владения; и потому он удовольствовался разменом нескольких незначащих дипломатических нот.
Хотя Люневильский мир и был предписан Австрии, но он оставил ее в таком могущественном положении, что она не могла решиться подвергнуть себя снова неверным случайностям войны, вся польза которой состояла в отвлечении моих сил; что, конечно, было бы весьма выгодно для Англии. Место Тугута в министерстве занимал граф Кобенцль, государственный человек более умеренный; и так я мог надеяться сохранить с Австрией дружественные отношения, Пруссии был очень выгоден ее нейтралитет, и она не имела никакой причины перервать его.
Россия наблюдала за мной и протестовала в пользу Голландии, Неаполя и сардинского короля. Почти вся Италия вошла уже в мою систему.
Испания затруднялась снова принять участие в войне, так много повредившей ее колониям; она старалась сохранить нейтралитет. Переговоры по этому предмету продолжались от 6 июня до половины октября 1803 года. В это время мне было вовсе бесполезно присоединение испанского флота к нашему, и я был бы даже очень доволен, если бы торговля Испании стала процветать под сенью нейтралитета, потому что и Франция получила бы от этого значительную прибыль. Однако же, чтобы не лишиться выгод договора, я вытребовал вместо вспомогательного войска 60 миллионов ежегодного денежного вспоможения и утвердил это договором, подписанным в Мадриде 19 октября Бернонвилем и Севальосом, испанским министром иностранных дел.
Англия узнала об этом договоре и тотчас же приняла грозный вид, в самом деле, подобное положение дел не могло нравиться английскому министерству: ему необходимо было, чтобы Испания или сохраняла совершенный нейтралитет, или по крайней мере дала позволение англичанам производить торговлю в ее гаванях; в противном случае выгоднее было вести войну. Переговоры длились целый год и приняли неприязненный оборот, когда адмирал Кохрейн донес министерству, что французская эскадра, состоявшая из 10 или 12 кораблей, пришедшая из С. Доминго в Ферроль, была там вооружена и исправлена и что Испания делает значительные приготовления.
Партия, желавшая войны, имела в Лондоне множество приверженцев. Испанский флот в тогдашнем упадке своем был не опасен и мало увеличивал настоящие силы Франции; следовательно, в продолжение войны все испанские владения в Америке были бы открыты английским экспедициям или влиянию агентов Сент-Джеймского кабинета, которые привели бы там в волнение дух независимости; а испанские корабли и галеоны сделались бы добычею их крейсеров и каперов.
Такая значительная выгода должна была произвести разрыв. Лондонский кабинет отдал приказание своему флоту атаковать испанцев, и многие фрегаты, возвращавшиеся из Мексики с грузом от 15 до 20 миллионов, частью в пиастрах, а частью в слитках золота, были атакованы и взяты адмиралом Муром без предварительного объявления войны. Стали говорить, что это просто морской разбой; Англия оправдывалась, утверждая, что Испания — союзница Франции и подает ей помощь. Испания, пылая мщением, объявила, наконец, формально войну, от которой она тщетно хотела избавиться, сохраняя дружелюбные сношения с английским правительством.
Португалия также купила нейтралитет ежегодною податью в 16 миллионов вследствие договора, заключенного 25 декабря и подписанного в Лиссабоне генералом Ланном и министром Португалии. Остальная часть Европы была также в дружеских с нами сношениях.
Чтобы укрепить наш союз с Соединенными Штатами, я уступил им за 70 миллионов Луизиану. Мне приятнее было видеть ее в руках американцев, нежели подвергнуть ее опасности перейти во власть Англии; причиною тому было соседство Луизианы с Мексикою и Соединенными Штатами, откуда я также намерен был вытеснить торговлю англичан.
Война едва началась, как уже англичане собрали плоды с успехов, приобретенных ими в прошедшие годы. Они удвоили свое могущество на востоке, покорив Индостан. Смерть Типпо-Саиба избавила их от одного опасного соперника; но оставался другой, еще более страшный, из поколения Маратхов; это был славный Синдхия.
Ему удалось захватить власть над магометанскою кастою Шах-Алуна: Могольской империей управлял собственно он. Пока эта монархия существовала, могущество англичан могло еще быть сомнительным. Капитуляция египетской армии уменьшила опасность. Только что она сделалась известной в Индии, как ободренный этим Уэлсли атаковал Синдхию. По обычаю компании, он подкреплял выгоды мусульман против Маратхов, как прежде он поддерживал выгоды туземцев и Низама против мусульманина Типпо-Саиба. Победа недолго колебалась: войска, образованные Перроном по-европейски, изменили мараттскому владельцу, который и был разбит Лейком и Веллингтоном в решительном сражении при Ассие.
Дели и Агра подпали под власть англичан, которые, овладев богатой монгольской империей, повелевают поныне 40 миллионами индусов.
На твердой земле не предвиделось скорого нападения на Францию, и я воспользовался этим, чтоб угрожать Англии высадкой. Это предприятие всегда казалось хотя и весьма затруднительным, но возможным; если бы оно удалось, взятие Лондона было почти несомненно. При занятии столицы тотчас бы образовалась сильная партия против олигархии.
Может быть, мы подвергались бы и опасностям; но думал ли о них Ганнибал, переходя Альпы, или Цезарь, делая высадку в Эпир, в Африку или в Англию?
Лондон отстоит только на несколько переходов от Кале, и английская армия, рассыпанная для защиты берегов, не могла бы вовремя соединиться для прикрытия столицы. Без сомнения, эта экспедиция не могла быть предпринята с одним корпусом, но успех ее был верен при 150-тысячной армии, которая на пятый день после выступления своего на берег явилась бы перед Лондоном.
Флотилии послужили бы только к тому, чтобы перевезти в несколько часов 150 000 человек и овладеть всеми мелководными местами. Переезд должен был совершиться под прикрытием эскадры, которая, собравшись в Антильском море, принеслась бы оттуда на всех парусах в Булонь. Если бы предположенное соединение не удалось в этом году, оно могло исполниться в другой раз. Пятьдесят кораблей, вышедших из Тулона, Бреста, Рошфора, Лориана, Кадиса, соединились бы при Мартинике; их отплытие заставило бы трепетать за Индию, и покуда англичане отыскивали бы их у мыса Доброй Надежды или в Антильском море, эти корабли возвратились бы в Булонь и обеспечили бы высадку в Англию.
Мне нужно было не более 10 часов, чтоб высадить 150 000 старых, победоносных воинов в страну, совершенно не имеющую укрепленных мест и регулярной армии. Полагали, что патриотизм англичан заставит их сделать общее восстание для защиты Отечества и что отступление моей армии сделается невозможным. Во всяком другом случае этот патриотизм мог бы быть преградою; но когда авангардом моим были бы демократические начала, которые нашли столько приверженцев в Англии, мы бы разделили выгоды нации и таким образом противопоставили одну часть ее другой. Если когда-либо система пропаганды могла служить средством к успеху, то именно в этом случае. Впрочем, одни последствия могли решить эту задачу; я ее не привел к окончанию.
Более важная причина могла заставить меня отказаться от этого предприятия; а именно сомнительное положение сношений моих на твердой земле, в особенности с Россиею. Стараниями Петербургского или Лондонского кабинетов Австрия могла возобновить войну в тот самый день, когда бы я вступил на великобританский берег, и отнять у нас, таким образом, плоды десятилетних побед из-за сомнительного успеха. Достоверно то, что без союза какой-либо из этих держав высадка была бы не благоразумна, и это обстоятельство много способствовало мне решиться на брак, заключенный мною несколько лет спустя.
Во всяком случае, угроза ничего не стоила, потому что мне нечего было делать с моими войсками, и все равно было, расположить ли их на берегах или в другом месте. Одни приготовления высадки уже вовлекли Англию в разорительные издержки для защиты: и это было выгодно. В течение 1803 и 1804 годов я занял лагерями прибрежные окрестности Булони, Дюнкирхена и Остенде; значительные эскадры готовились в Бресте, Рошфоре, Тулоне; французские верфи были наполнены прамами, шлюпками, канонерскими лодками, и всякого рода большими и малыми транспортными судами; тысячи рук были употреблены для расчищения в Ла-Манше гаваней к принятию этой многочисленной флотилии.
Англия со своей стороны принялась за оружие. Питт, не устрашась грозной опасности, полагал обязанностью принять на себя управление делами в этих трудных обстоятельствах. Он не удовольствовался известным биллем о защите (18 июня 1804), но, оставив мирные занятия финансами, надел мундир и только мечтал о военных машинах, батальонах, укреплениях, батареях. Старый и почтенный Георг III покинул свои царские палаты и ежедневно делал смотры; на песчаных берегах Дувра, графств Кента и Суссекса появились лагеря.
Английская армия, доходившая в 1792 году только до 70 000 человек, возросла до 150 000 линейных войск и регулярной милиции, не считая сил, находившихся вне трех королевств. Опасность Отечеству побудила записаться 300 000 волонтеров (fencibles). Флотилия в 800 канонерских лодок окружила берега Англии и Ирландии, кроме флота, простиравшегося до 470 судов. Противные армии стояли в виду друг от друга; они были разделены только проливом.
Эти меры дорого обошлись Англии; но надобно признаться, что они оживили военный дух ее подданных и приготовили их противостоять мне на суше.
Расположение 160 000 войска на берегах против Англии, в 20 лье от ее гаваней, должны были внушить ей справедливые опасения; она почувствовала необходимость выйти во что бы то ни стало из своего затруднительного положения. Питт снова сделался главой министерства; этот непримиримый враг Франции стал тотчас же искать во всех державах Европы союзников, чтобы составить новую коалицию против нас.
Начало этой третьей коалиции еще не совсем известно: кажется, Россия подала первую мысль; другие приписывают это Лондонскому кабинету; впрочем, как бы то ни было, этим двум державам нетрудно было согласиться между собой, после того как российское посольство оставило Париж, не получив от меня удовлетворения ни на одно из своих требований, и когда шведский посланник последовал этому примеру.
Сент-Джеймский кабинет прилагал все старания увеличить неудовольствия: князь Чарторыйский, русский министр иностранных дел, дал почувствовать английскому министерству готовность императора Александра противиться с оружием в руках всякому новому увеличению власти с моей стороны.
Питт с жадностью принял эту мысль: тотчас же начались переговоры для составления ужасной коалиции, единственного средства к отвращению удара, готового поразить Англию. Говорят, что эти сообщения Чарторижского были следствием происков людей, приверженность которых к Англии не была тайной.
Нашему неумолимому сопернику казалось недостаточным поставить пределы могуществу Франции в ее тогдашних границах, освященных трактатами; он хотел заставить нас принять границы 1792 года. Без этого нельзя было ни обещать Австрии увеличений, желание которых увлекло ее к объявлению войны, ни побудить к ней Пруссию.
Знаменитая нота 16 января, предлагавшая Европе раздел всего, что у нас отнимется, есть любопытный памятник, оправдывающий все мои действия для ограждения Франции от опасности подобных намерений.
Питт предлагал возвратить Австрии Ломбардию, а Сардинскому королю не только Пьемонт, Савойю и Ницу, но, для укрепления его против нас, уступить ему и Генуэзскую республику; Пруссии отдать Бельгию, чтоб этим отделить нас от Голландии и лишить меня влияния на нее. Малые княжества, расположенные на левом берегу Рейна, уступленные нам по договорам Кампо-Формийскому и Люневилльскому, Питт хотел отдать Пруссии, Австрии или другим членам германской империи, которые примут участие в коалиции.
Сколь справедливо было, с одной стороны, чтобы европейские державы противились увеличению моей империи, столь — с другой — было несправедливо стеснять Францию в границы 1792 года. Это бы еще имело вид справедливости, если б и другие державы согласились войти в прежние свои границы; но Россия, Австрия и Пруссия не разделили ли Польшу в 1795 году? Не приобрела ли Англия почти половину Индии? Франция же, напротив того, не утратила ли своих семейственных связей с Испанией, Австрией, Сардинией и Неаполем? Не сделались ли ее союзники в Индии английскими провинциями? Разорение С. Доминго не лишило ли ее первенства в Антильском море?
Лишить теперь Францию всего того, что приобрела она в Европе после 1792 года, значило привести ее в положение, еще вдвое слабейшее того, в каком она была в 1792 году. Великая нация, победоносная в продолжение десяти лет, не должна упадать, когда неприятели ее возвышаются. Подвергать меня такому унижению значило заставить меня или умереть с оружием в руках, или покорить Европу.
Опасения, внушенные Европе моим предприимчивым гением и моим превосходством, могут объяснить согласие, с которым сухопутные державы приняли проект Лондонского кабинета; а опасение беспрестанно подвергаться подобной опасности оправдывает все меры, принятые мной, чтобы первенствовать в Европе и тем избегнуть угрожавшей мне погибели. Такие обоюдные опасения, слишком далеко простертые, служат часто поводом к самым ужасным политическим несогласиям и увлекают людей за границы благоразумия, в особенности после революций.
Как худо ни был расположен ко мне Российский кабинет, но не мог не найти проект Питта преувеличенным; новое происшествие отстранило все затруднения. Я чувствовал, что Италия не могла существовать под республиканской формой рядом с моей империей; это бы было противоречие. Я не мог также никому предоставить управлять ею, потому что Европа мне ее уступила, и полуостров этот был необходим для моих морских планов.
Итальянская депутация, прибывшая к моему коронованию, была обращена в совет под председательством Мельци, и после прений, продолжавшихся несколько недель, поднесла мне 17 марта конституционный акт, по которому Итальянская республика обращалась в наследственное королевство и корона предоставлялась мне.
Чтоб успокоить Европу, хотя б на время, я велел предложить эту корону моему брату Иосифу, надеясь уменьшить этою тенью раздельности опасное впечатление, произведенное таким увеличением моего могущества.
Но Иосиф затруднился принять трон, платящий дань, и хотел предписать мне уничтожение договора, по которому Италия обязана была платить ежегодно 30 миллионов, или содержать 30 000 французов, необходимых для ее защиты.
Мне не понравилась эта кичливость, несогласная с моими намерениями, и я возложил на мою собственную главу железную корону Ломбардских королей, венчавшую некогда чело Карла Великого и уже несколько веков забытую. Однако, чтобы предупредить возражения моих неприятелей, я обещал передать венец другому и отделить его от короны французской, когда англичане возвратят Мальту, а русские очистят республику Семи островов: это бы мне позволило оставить владения Неаполя и возвратить Ломбардии некоторый род независимости.
Впрочем, в сущности, Европе было все равно, был ли я пожизненный президент или король: важно было то, чтобы корона Италии была отделена от французской тотчас же или по крайней мере после моей смерти. В особенности настаивала на этом Австрия, охотнее соглашаясь, однако же, иметь на границе своей королевство, нежели демократическую республику.
Для объявления этой важной перемены я прибыл 18 марта в сенат и снова имел случай объяснить перед Европою мои политические виды: я заключил речь свою следующими словами:
«Гений зла тщетно будет искать повод возжечь войну на твердой земле: что присоединено к нашей империи конституционными законами, то и останется к ней присоединенным. Никакая новая держава не будет с ней соединена; но постановления Батавской республики, акт посредничества 19 швейцарских кантонов, и этот первый статут Итальянского королевства останутся постоянно под нашим покровительством; мы никогда не потерпим, чтобы на них посягнули! Всегда и во всех обстоятельствах мы будем так же умеренны и надеемся, что народ наш не будет более в необходимости снова напрягать те усилия и то мужество, с которыми он всегда защищал свои законные права».
То, что я считал умеренностью, казалось насильством в глазах остальной части Европы. Император Александр стал договариваться с Англией насчет проекта Питта, в то время когда получил это известие. Он рассудил, что нельзя было более колебаться объявить войну, и, не теряя времени, подписал 11 апреля оборонительный и наступательный договор с Лондонским двором. Однако ж Россия, по благоразумной умеренности, не определила в нем ничего положительного насчет Бельгии и Рейнских провинций; она требовала только очищения Неаполя и Голландии, возвращения Пьемонта сардинскому королю и независимости Швейцарии.
Хотя эти первоначальные распоряжения делались в величайшей тайне, но я не мог обманываться насчет неприязненного расположения России; впрочем, пока Австрия не приступила к союзу, чего мне было опасаться неприятеля, отделенного от меня 500 лье непроходимого для нас пространства?
Может быть, я избежал бы грозы, если бы согласился заплатить за нейтралитет Австрии совершенной независимостью Итальянской республики; но я повторяю, это было бы противоречие в организации Европы; а как только в Италии утверждалось монархическое правление, то следовало или овладеть самому короной, или видеть ее на главе чужеземного принца; в таком случае для чего же мы покорили эту страну? Впрочем, кто мог ручаться, что моя умеренность не будет принята Венским кабинетом за слабость?
Я не мог доверять Австрии: она была слишком дурно ко мне расположена, и я полагал, что довольно сделал со своей стороны, обязавшись торжественным актом, отделить Италию от Франции.
В самом деле, большая часть древних династий ужасалась, видя меня на троне. Несмотря на учтивость, нами друг другу оказываемую, они видели во мне опасного противника. Я в самом себе заключал уже революцию. Они опасались империи не менее республики; даже еще и более, потому что империя была могущественнее.
Со временем я бы успокоил их моей умеренностью; но жестокая необходимость, заставлявшая меня закрыть для англичан Неаполь, Голландию и Ганновер, распространила везде опасения. Несмотря на мои уверения, что эти действия клонились к общей выгоде и составляли меру чисто оборонительную, все великие державы уверились, что политика их требует напасть на меня сколь возможно скорее, то есть не дав мне времени собрать все мои силы.
Однако же Австрия колебалась еще несколько времени, или от того, что она опасалась принять участие в борьбе, которой первые удары ей самой должно было выдержать, или от того, что хотела лучше приготовиться. Венский кабинет, уверенный, что не следовало торопиться, но, напротив, выждать благоприятнейшую минуту, медлил; он, впрочем, и не был согласен с англичанами насчет организации, предположенной ими для государств твердой земли.
В то самое время, как мои эскадры плыли к Мартинике, чтобы совершить соединение легче и удобней, чем в Европе, я решился отправиться в Италию, чтобы короноваться в Милане. Эта поездка соответствовала многим равно важным целям. Первой из них было усыпить англичан, обманув их совершенно насчет моего предприятия; во-вторых, я хотел устрашить Австрию моим присутствием на ее границах; наконец, возбудить народный дух итальянцев, явясь в блеске, который был для них нов и должен был возбудить любовь к славе и Отечеству.
По дороге к Лиону я заехал в Бриенн, где получил воспитание, которому был всем обязан и где судьба готовила мне впоследствии ужасные удары. Лион меня встретил с невиданным восторгом; роскошь, которою я окружал мой двор, была ему порукой за процветание его мануфактур: слава и выгоды одушевляли прием лионцев.
Проезжая Алессандрию, я предписал приступить к работам, которые сделали ее в несколько лет сильнейшим пунктом Европы и ключом Италии. Двадцать миллионов были назначены для этого предмета. Находясь в южной долине реки По, в выгодном расстоянии от Турина, Генуи, Милана, Пьаченцы и Пармы, Алессандрия должна была в случае неудач служить убежищем большой армии и основанием всех наших наступательных действий в северной Италии. Может быть, Павия или Кремона более бы способствовали к военным действиям против Австрии и к господствованию линию реки По; но как политический пункт Алессандрия вполне соответстовала моим видам.
Шестнадцать полков пехоты, собранных для маневров в лагере при Маренго, должны были представить выигранное нами сражение и напомнить австрийцам о превосходстве нашего оружия; другой лагерь, собранный у Кастильоне для той же цели и состоявший из 17 полков, доказывал Венскому кабинету, что я готов был вступить с ним в бой, если бы ему это вздумалось.
Коронация моя в Милане совершилась 26 мая с торжественностью, достойною великолепного собора, в котором она происходила. Даже во времена Карла Великого подобная пышность не ослепляла итальянцев. После благословения, данного архиепископом и кардиналом Капрарой, я взял железную корону ломбардских королей и возложил ее на себя.
Милан был в восторге, который Ломбардия тем откровеннее разделяла, что духовенство возносило меня до небес как восстановителя алтарей. Папа, ехавший впереди меня на расстоянии двух дней пути, раздавал благословения подвластным мне народам и тем возвысил в глазах черни блеск моих побед.
Стоустая слава верно не передаст потомкам той деятельности, с которой я во время этого путешествия в одно и то же время учреждал организацию Итальянского королевства, отдавал приказания Булонской экспедиции моим эскадрам, находившимся в море, занимался приведением в порядок внутренних дел Франции и, наконец, переговорами с европейскими кабинетами о присоединении к моей империи Генуэзской республики. Один из красноречивейших писателей сего века [Mathieu Dumas: Précis des evenenients militaires], ko-торому не достает только более твердой точки зрения, чтобы сравниться с известнейшими писателями древности, занялся изображением этой занимательной картины, которое потомство верно поставить наряду с лучшими местами Тита Ливия. Оставив Милан, я передал бразды правления Евгению с титулом вице-короля; он во всех отношениях был достоин моей доверенности и сделался искреннейшим другом моим и одним из лучших моих генералов. Вскоре после этого лукский трон был отдан моей сестре Элизе.
Я прибыл в Геную и занял ее с торжеством и пышностью, которая на несколько минут заставила генуэзцев забыть перемену их положения: Генуя присоединена была актом 4 июня.
Между тем как я составлял в Милане, Турине, Алессандрии и Генуе эти великие предположения, Вильнев возвращался в Европу согласно данным ему приказаниям. Это возвращение, которого англичане не ожидали, сильно беспокоило их. У них было в готовности только десять кораблей под командой адмирала Колдера у Ферроля, где считалось до восемнадцати французских и испанских кораблей. Только пять кораблей под начальством адмирала Стирлинга были расположены перед Рошфором, где у нас было шесть кораблей и столько же прекрасных фрегатов, которые скоро нашли случай выйти из гавани под командой адмирала Аллемана.
Вильнев, выиграв более двух недель времени перед английскими вестовыми судами, казалось, легко мог напасть врасплох на англичан у Ферроля, прогнать их, соединиться с собранной в этой гавани эскадрой, прибыть к Рошфору и потом с 40 кораблями идти к Бресту. Но, по непредвиденному несчастью, английские вестовые суда, благоприятствуемые попутным ветром, прибыли вовремя для извещения разных эскадр, и Рошфорской флот получил приказание немедленно присоединиться к Колдеру; тогда предположенное нами соединение не могло уже обойтись без боя.
В самом деле, Колдер с 15 кораблями и тремя фрегатами 22 июля, на высотах Финистера, встретил Вильнева, имевшего 19 кораблей и 7 фрегатов. Пасмурная погода не позволила им рекогносцировать друг друга; оба устроились в боевую линию, сошлись борт к борту и дали одно из тех сражений в параллельном боевом порядке, где искусство ничего не значит. Два испанских корабля, сильно поврежденных, вогнаны были в середину английского флота и взяты; впрочем, это сражение не было ознаменовано никакими решительными последствиями.
Вильнев преследовал на другой день отступающего неприятеля, который, подтянув крейсеры, оставленные у Ферроля, отправился к Бресту для соединения с находившимся там флотом, но он был принужден бурей войти 25 июля в залив у Виго, будучи не в состоянии, по причине противного ветра, достигнуть желаемой пристани. Он возвратился в Ферроль спустя несколько дней и, соединившись с 5 французскими и 10 испанскими кораблями, отправился 13 августа с 30 кораблями в Виго, а потом к Кадиксу, куда и прибыл 21 августа, в то самое время, когда, по моему расчету, ему следовало появиться перед Брестом, где Гантом уже начал маневрировать, чтобы поддержать его действия.
Адмирал Коллингвуд снова блокировал Кадикс; у него не было и половины сил Вильнева, и надо было ожидать, что наш адмирал, воспользовавшись своим превосходством, нападет и разобьет его, поставив между двух огней: берега и флота. Но он ничего не сделал и удовольствовался тем, что вошел в гавань. Он так потерялся, страшась большой ответственности, что даже забыл оставить в Виго нужные приказания адмиралу Аллеману, который искал его с 6 прекрасными французскими кораблями, вышедшими из Рошфора, и явился в Виго двумя днями позже Вилльнева. Но, не зная его пути, Аллеман не мог к нему присоединиться и стал крейсировать между Бискайей и Ирландией.
Корнуоллис, узнав о соединении нашего флота, отправил Кольдера с 20 кораблями к Финистерре, приказав наблюдать за нами или вступить в бой. Не найдя нашего флота,
этот адмирал дошел до Кадикса, где соединился с Коллингвудом. Корнуоллис способствовал бы этим исполнению моего предположения, если бы Вилльнев, по приказанию моему, направил свои силы к Бресту.
В самом деле, здесь могли представиться два случая: или бы Вилльнев встретил Кольдера на пути, или бы они разошлись; в первом случае, имея 38 кораблей против 20 неприятельских, он разбил бы их и тем принудил бы Корнуализа подать помощь Колдеру и освободить Гантома; во втором — Вильнев, разъехавшись с Колдером, явился бы перед Брестом, напал бы там врасплох на Корнуоллиса, бывшего вдвое его слабее; сей последний случай, более вероятный, был вместе с тем и самый выгодный. Вильнев, отступив совершенно от моего плана, вместо того чтобы явиться с торжеством у Бреста, отправился на самый южный конец полуострова, с 33 кораблями и 10 000 десантного войска, без всякой пользы для Франции.
Таким образом, через малодушие одного человека и случайную скорость двух вестовых судов разрушился план, так глубоко обдуманный; я уверен, что Вильнев, несмотря на недостаток силы духа, вполне выполнил бы свое поручение, если бы успел напасть врасплох у Финистерре на одного Колдера, крейсировавшего и не бывшего в состоянии с успехом сразиться, и таким образом не допустил бы сего последнего соединиться со Стирлингом и совершенно изготовиться к бою.
Направление на Кадикс, взятое Вильневом, сделало высадку совершенно невозможной в этом году, потому что англичане, узнав наши намерения, приняли против них свои меры. Притом же полученные мной донесения от моего посланника из Вены, извещавшие о грозных приготовлениях Австрии, заставили меня решиться обратить удары на твердую землю, которыми я надеялся если не уничтожить Англию, то по крайней мере лишить ее владычества на морях и влияния на твердой земле.