Крепко целую вас и люблю.

Ваша Аля

' Речь идет об аресте О.В. Ивинской.

² По всей вероятности, статья Б. Горбатова «О советской сатире и юморе» (Новый мир. 1949. № 10).

Б.Л. Пастернаку

31 января 1950

Дорогой мой Борис, это не письмо, а только записочка, через пень-колоду возникающая в окружающей меня суете и сутолоке. Я получила всё посланное тобой¹, и за всё огромное тебе спасибо. Стихи твои опять, в который раз, потрясли всю душу, сломали все её костыли и подпорки, встряхнули её за шиворот, поставили на ноги и велели -живи! Живи во весь рост, во все глаза, во все уши, не щурься, не жмурься, не присаживайся отдохнуть, не отставай от своей судьбы! Безумно, бесконечно, с детских лет люблю и до последнего издыхания любить буду твои стихи, со всей страстью любви первой, со всей страстью любви последней, со всеми страстями всех любвей от и до. Помимо того, что они потрясают, всегда, силой и точностью определения неописуемого и невыразимого, неосязаемого, всего того, что заставляет страдать и радоваться не только из-за и не только хлебу насущному, они являлись, всегда, и всегда являться будут критерием совести поэтической и совести человеческой. Я тебе напишу о них, когда немного приду в себя - от них же.

На твоё письмо я немного рассердилась. Не нужно, дорогой мой Борис, ни обнадеживать, ни хвалить меня, ни, главное, приписывать мне свои же качества и достоинства. Этим же, кстати и некстати, страдала мама, от необычайной одарённости своей одарявшая собой же, своим же талантом, окружающих. Часть её дружб и большинство её романов являлись по сути дела повторением романа Христа со смоковницей (таким чудесным у тебя!). Кончалось это всегда одинаково: «О как ты обидна и недаровита!»² — восклицала мама по адресу

/v-J

очередной смоковницы и шла дальше, до следующей смоковницы. От них же первый, или первая, есмь аз. Больше же всего я рассердилась на то, что, мол, я могу подумать о начале какого-то романа или о чём-то в этом роде. Господи, роман продолжается уже свыше 25 лет, а ты до сих пор не заметил, да ещё пытаешься о чём-то предупреждать или что-то предупреждать. Я выросла среди твоих стихов и портретов, среди твоих писем, издали похожих на партитуры, среди вашей переписки с мамой, среди вас обоих, вечноблизких и вечно разлучённых, и ты давным-давно вошёл в мою плоть и кровь. Раньше тебя я помню и люблю только маму. Вы оба — самые мои любимые люди и поэты, вы оба — моя честь, со-

'С Jazujt ■

Дарственная надпись Б.Л. Пастернака на его книге «Избранные стихи и поэмы» (М., 1945), посланной им А. Эфрон в Tvdvxohck

весть и гордость. Что касается романа, то он был, есть и будет, со встречами не чаше, чем раз в десять лет, на расстоянии не меньшем, чем в несколько тысяч километров, с письмами не чаше, чем Бог тебе на душу положит. А то, м. б., и без встреч и без писем, с одним только расстоянием.

Дорогой Борис, всё, что ты мог бы рассказать мне о своей печали, я знаю сама, поверь мне. Я её знаю наизусть, пустые ночи, раздражающие дни, все близкие - чужие, страшная боль в сердце от своего и того страдания. И почему-то на лице вся кожа точно стянута, как после ожога. Дни ещё кое-как, а ночью всё та же рука вновь и вновь выдирает все внутренности, все entrailles⁵⁷, что Прометей с его печенью и что его орёл! А если заснёшь, то просыпаешься с памятью, уже нацеленной на тебя, ещё острее отточенной твоим сном. Как четко и как страшно думается и вспоминается ночью... Мой бесконечно родной, прости мне моё косноязычие, моё ужасное смоковничье неумение выразить то, что чувствую, думаю, знаю. Но ты, который понимаешь язык ветра, дождя, травы, конечно, поймёшь и меня, несложную.

Целую тебя и желаю тебе.

Твоя Аля

¹ В письме А.С. от 19.1.50 г. Б. Пастернак писал: «Посылаю тебе немного денег и 2-3 книжки». В собрании Л.М. Турчинского сохранилась посланная Б.Л. в Туруханск книга «Избранные стихи и поэмы» (М., 1945) с его автографом: «Дорогой моей Але, с благословением, с заклятием, как талисман, верю в тебя и целую. Б.П. 16 янв. 1950 г. Москва»

² Из стих. Б. Пастернака «Чудо».

Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич

7 февраля 1950

Дорогие Лиля и Зина! Спасибо большое, большое за чудесные краски, которые дошли в целости и сохранности. Я получила всего три конверта с красками - 2 пакета красной, 1 зелёной, 1 васильковой, 1 жёлтой. Теперь я смогу хоть какие-то яркие пятна бросить на декорации (попытку декораций!) «Мнимого больного». Потом напишу вам поподробнее, как «оно» будет получаться. Очень хочется сделать эту вещь поярче, понарядней, ибо всю, всю зиму все наши постановки идут в очень безрадостном декоративном и реквизитном окружении. А я без красок почти как без рук, да и собственным глазам надоела эта бесцветность, как иногда надоедает пресная и однообразная пища, и хочется чего-то острого или просто вкусного.

Ещё и ещё раз спасибо за краски!

Лиленька, у нас день понемногу прибавляется, солнышко на несколько часов показывается на небе, а то его вовсе и видно не было. И сразу на душе делается немного легче — как эта долгая, безнадёжная темнота, это существование с утра и до ночи при керосиновой подслеповатой лампе действует на эту самую душу.

А главное - сегодня впервые за все зимние месяцы я услышала, как, радуясь ещё не греющим, но уже ярким солнечным лучам, зачирикала на крыше какая-то пичужка. Ведь зимой тут совсем нет птиц, ни галок, ни ворон, ни единого воробушка. Как-то поздней осенью я, правда, видела стайку воробьёв, совсем непохожих на наших — белых, только крылышки немного рябенькие, а с тех пор ни одной птицы. А сегодня вдруг защебетала какая-то одна, и сразу стало ясно, что весна несомненно будет. Хоть ещё очень, очень нескоро, ведь навигация у нас откроется только в июне!

Сейчас у меня много работы в связи с предвыборной кампанией, всё пишу лозунги, оформляю всякую всячину и очень этой работе рада. Ведь здесь предвыборная кампания совсем не то, что там у вас в Москве! Здешние агитаторы добираются до избирателей района на лыжах, на собаках, на оленях, проделывают походы в несколько сот километров при 45-50° мороза. Избиратели нашего, да и не одного

нашего, а и более отдалённых районов живут не только в домиках и избушках, как здесь, в самом Туруханске. Многие ещё живут в чумах, учатся ходить в баню, печь хлеб, обращаться к врачу и отдавать детей в школу. Представляете себе, насколько интересна и ответственна работа агитатора в этих условиях? Мне только жаль ужасно, что я не имею возможности работать так, как мне хочется и как я могу, - очень ограничено поле моей деятельности! тем не менее, спасибо и за него.

В нашем посёлке есть радио и некоторые учреждения электрифицированы. Когда утром бегу на работу и вечером, слышу по единственному городскому репродуктору обрывки передач из Красноярска и иногда из Москвы.

В 12 ч. дня, когда мы уже порядочно поработали и успели вторично проголодаться, нам передают московский урок гимнастики со всякими прискоками и приседаниями и жутким в нашем климате финальным советом: «Откройте форточку и проветрите комнату!» Сегодня, идя на работу, в течение нескольких минут слышала голос Обуховой, паривший и царивший над всеми нашими снегами и морозами. Правда, мешали какие-то посторонние шипящие звуки, благодаря которым казалось, что певица занимается своими трелями и руладами, поджариваясь в это же самое время на сковородке. Но всё же было хорошо и странно - этот такой московский голос над этим таким туруханским пейзажем! Вообще же здесь кое-что бывает хорошо, а странным кажется всё и всегда.

Ничего нового у меня пока что нет, ни плохого, ни хорошего. По-прежнему устала, и по-прежнему сердце на ниточке, и по-прежнему душа радуется каждому мало-мальскому просвету и проблеску в жизни и в небе.

Крепко, крепко целую вас обеих, желаю вам побольше сил, здоровья и радости в жизни.

Напишите мне про Дм<итрия> Ник<олаевича> - как и над чем он работает, много ли выступает, часто ли бывает у вас? Поцелуйте его от меня.

Ваша Аля

Е.Я. Эфрон

8 февраля 1950

Дорогая Лиленька! Только что отправила письмо Вам и Зине и сейчас же получила Ваши две открытки. Я просто в отчаянье, что Вы так поняли все мои шутки насчёт Вашего новогоднего амура! Меня,

правда, иной раз предупреждают, что мой юмор далеко не всегда доходчив, но я, честное слово, никак не могла предположить, что до Вас-то он не дойдёт! И что Вы всё это примете всерьёз, тем самым приняв меня за дуру и ешё хуже - за неблагодарную, чёрствую дуру и эгоистку!

Дорогие мои, я же вас обеих так знаю, чувствую, понимаю и люблю, что весточки ваши мне нужны только как какая-то осязаемость вашего существования. У меня просто нет иной возможности знать, что вы обе живы и очень относительно здоровы. Обо всех прочих тонкостях я всегда и так догадываюсь и уверена, что очень часто мысли мои о вас совпадают с вашими обо мне. И мне так хочется отсюда, из всех этих морозов и льдов, согреть вас обеих моей постоянной к вам любовью, моей постоянной за вас гордостью, постоянным к вам, и пожалуй, только к вам одним — да ещё к Борису — человеческим доверием.

Возвращаясь же к амуру - он меня действительно очень тронул, растрогал и позабавил, этот такой голый и такой крылатый малыш, залетевший в край, где зимой крылья увидишь только у самолётов и где ходят в оленьих шкурах!

В своём, только что посланном вам письме я рассказывала вам о том, что зимой здесь совсем нет птиц. Первыми сюда прилетают... снегири, правда, занятно? Я раньше и не представляла себе, что есть такие снега, в которых даже снегирю зимовать холодно!

Что касается Туруханска, то, если Вы искали его в старой энциклопедии, то вряд ли могли его там найти, вроде декабриста Морковкина¹. Дело в том, что до революции назывался он селом Монастырским и м. б. даже под этим названием не удостоился чести попасть в наш словарь. До революции здесь был большой мужской монастырь — единственное каменное здание на тысячи километров в округе — да несколько деревянных избушек. Теперь это порядочное районное село с почтой, больницей и всеми полагающимися учреждениями. Некоторые дома электрифицированы, и есть радиоузел. Мне очень жаль, что в избушке, где мы живём, нет радио, было бы в жизни хоть немного музыки для нейтрализации всех жизненных какофоний! Вообще, Лиленька, я с большой радостью пожила бы на Севере — конечно, в иных условиях, чем я сейчас нахожусь. Тут столько интересного, что мало писем, чтобы хоть немножко рассказать обо всём, нужны книги, и я так хорошо могла бы писать их — если бы могла! Сейчас это — самое для меня мучительное. Надоело вынужденное пустое созерцательство многих лет, хочется писать, как дышать.

Письмишко это, как, вероятно, и все мои послания, вышло, должно быть, бестолковым и сумбурным, вокруг меня целая орава ребятишек, хозяйкиных внучат, и гам стоит невообразимый. Бабка — старая потомственная кулачка, поэтому, должно быть, и внучата её - существа хозяйственные, работящие и жадные до умопомрачения. «Сей-часошный» скандал у них разгорелся из-за чьих-то 20 копеек и чьего-то карандаша - каждый старается присвоить себе эти сокровища. Вообще самая ярко выраженная из их страстей - страсть к присвоению и накоплению. Правда, для контраста есть среди них один, маленький и совсем не такой. Остальные считают его дурачком и сомневаются - долго ли он проживёт на свете, отдавая своё и не отнимая чужого?

Крепко целую вас обеих, дорогие мои.

Ваша Аля

¹ Вымышленный персонаж домашнего розыгрыша в семье Е.Я. Эфрон.

Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич

27 февраля 1950

Дорогие Лиля и Зина! Я очень удивлена тем, что вы, судя по Лилиной открытке, давно не получаете от меня писем. Я ведь пишу очень часто. М. б. отправка почты отсюда иногда задерживается из-за погоды, ведь письма идут только самолётом. Я же, наоборот, в последнее время часто получаю ваши весточки, чему несказанно рада. Вести «с Большой земли» моя единственная радость, причём с сожалением должна заметить, что доставляют её мне очень немногие. Ножницы древней Парки неумолимо отрезают все канаты, нити и ниточки чужих судеб от моей — и не только чужих! Написала — и самой немножко смешно стало: очень уж высокопарно получилось — как у чеховского телеграфиста, у которого, плюс к песеннику, была бы ещё греческая мифология.

Живу я очень странной жизнью, ничуть не похожей на все мои предыдущие. Всё как во сне — и эти снега, по которым чуть-чуть чёрными штрихами отмечены, очень условно, контуры предметов, и серое низкое небо, и вехи через замёрзшую реку, по которым и через которую медленно тянутся возы с бурым сеном, влекомые местными низкорослыми Росинантами. И работа — как во сне, лозунг за лозунгом, монтаж за монтажом, плакат за плакатом в какой-то бредовой и совсем для работы не подходящей обстановке. Все мы — контора, дирекция, драмхор — и духовой кружки, и я, художник, работаем в одной и той же комнате; в одни и те же часы. На столе, на котором я работаю, стоит ведро с водой, из которого, за неимением кружки, все жаждущие пьют через край; на этом же столе сидят ребята, курят и репетируют, тут же лежит чья-то краюха хлеба, тут же в артистичном беспорядке разбросаны чьи-то селёдки, музыкальные инструменты и всякая прочая белиберда. С утра до поздней ночи стоит всяческий крик: начальственный и подчинённый, артистический и халтурный, культурный и колоратурный. Зарплату, кстати, получаем совсем не как в Советском Союзе — денег не выдают месяцами. За январь и февраль, например, я получила половину январского оклада, как и все прочие, кроме директора, который по линии всяких авансов уже, по моим расчётам, празднует май. Это положение вещей красиво иллюстрирует поговорка, изобретённая работниками местного Дома культуры, — «жрать охота и смех берёт».