В возрасте 77 лет я начинаю делать заметки и записывать свои воспоминания о датах и фактах, касающихся меня лично, с тем чтобы иметь для самого себя лучшую возможность для справок и предоставить ее моей семье.
По существовавшему в семье моего отца преданью, предок наш приехал сюда из Уэльса, из местности поблизости от горы Сноудон, самой высокой в Великобритании. Однажды я заметил в судебных отчетах из Уэльса упоминание о человеке с нашей фамилией, не то истце, не то ответчике. Другой человек, носивший ту же фамилию, был секретарем Виргинской компании.{1} Только в этих двух случаях мне встретилась наша фамилия в этой стране. Я нашел ее упоминание и в наших ранних документах. Но изо всех сведений о моих предках, которыми я располагаю, первыми подробными были сведения о моем деде. Он жил в местечке Озборн в Честерфилде и владел землей, которая впоследствии отошла к церковному приходу. Он имел трех сыновей: Томаса, умершего молодым, Филда, обосновавшегося на берегу Роанока и оставившего после себя многочисленное потомство, и моего отца, Питера, устроившегося на землях, которыми я все еще владею, называемых Шедуэлл и примыкающих к нынешней моей резиденции. Он родился 29 февраля 1707–1708 гг. и в 1739 г. женился на 19-летней Джейн Рандолф, дочери Айшема Рандолфа, одного из семи сыновей семьи Рандолфов;{2} поселившейся в Данджеонессе в Гучланде. Они прослеживают свою родословную далеко в историю Англии и Шотландии, к чему каждый волен относиться с той степенью веры и почтения, которую он изберет.
Отец мой не получил никакого образования. Но обладая крепким умом, здравым суждением и испытывая тягу к знаниям, он много читал, занимался самообразованием и настолько преуспел в этом, что Джошуа Фрай,{3} профессор математики в колледже Уильяма и Мэри, выбрал его для продолжения определения линии границы между Виргинией и Северной Каролиной, начатого полковником Бирдом.{4} Впоследствии тот же г-н Фрай привлек отца для составления первой карты Виргинии, так как карта капитана Смита{5} была только приблизительной схемой. У отца и Фрая были прекрасные материалы о территории, которая находится ниже горной гряды Блу-Ридж, но им очень мало было известно о том, что находится за ней.
Отец мой был третьим или четвертым поселенцем, обосновавшимся приблизительно в 1737 г. в той части страны, где сейчас живу я. Он умер 17 августа 1757 г., оставив мою мать вдовой с шестью дочерьми и двумя сыновьями, старшим из которых был я. Она прожила до 1776 г. Моему младшему брату он оставил усадьбу на реке Джеймс, названную Сноудон в честь предполагаемого места происхождения нашей семьи. Мне же он оставил те земли, на которых я родился и живу.
Отец отдал меня в английскую школу в возрасте пяти лет, а с девяти лет вплоть до его смерти я ходил в латинскую школу. Мой учитель, г-н Дуглас, священник из Шотландии, владел начатками латыни и греческого и обучал меня французскому языку. После смерти отца я попал к преподобному г-ну Моури, настоящему ученому-классику, который занимался со мной два года. Затем, точнее с весны 1760 г., в течение двух лет я учился в колледже Уильяма и Мэри. Моей большой и доброй удачей, возможно определившей мой жизненный путь, была встреча с д-ром Уильямом Смоллом из Шотландии, тогда профессором математики, человеком глубоких знаний в области большинства прикладных разделов науки, обладавшим счастливым талантом общения, корректными манерами джентльмена, широким и либерально настроенным умом. К величайшему для меня счастью, он вскоре привязался ко мне и я стал его ежедневным компаньоном в те часы, когда не был занят в колледже. Из бесед с ним я почерпнул свои взгляды на развитие науки и того порядка вещей, часть которого мы все составляем. К счастью, вскоре после моего поступления в колледж освободилась кафедра философии, и его назначили на эту должность per interim.{6} Он впервые в этом колледже начал регулярное чтение лекций по этике, риторике и литературе. Он возвратился в Европу в 1762 г., но прежде из доброго отношения ко мне добился, с помощью своего близкого друга Джорджа Уита,{7} чтобы меня допустили к изучению права под его руководством, а также ввел меня в окружение губернатора Фокье,{8} самого способного человека из всех, когда-либо занимавших этот пост. За его столом он сам, его amici omnium horarum{9} д-р Смолл, г-н Уит и я составили partie quarée.{10} и беседам, которые обычно велись во время наших встреч, я во многом обязан моему образованию. Г-н Уит был моим верным и любимым наставником в юности и на всю жизнь остался самым дорогим другом. В 1767 г. он помог мне заняться юридической практикой в адвокатуре Генерального суда, которую я и продолжал до тех пор, пока Революция не закрыла все суды.
В 1769 г. я стал членом легислатуры,{11} куда был избран от своего графства, и оставался им, пока Революция не закрыла и ее. Я предпринял в легислатуре попытку добиться разрешения на освобождение рабов, но она была отклонена. Действительно, трудно было рассчитывать на успех чего-либо либерального в условиях королевского правления. Наши мысли были ограничены узкими рамками, привычной верой в то, что в вопросах управления наш долг — повиноваться метрополии, подчинять свою деятельность ее интересам и даже проявлять ханжескую нетерпимость ко всем религиям, кроме ее, англиканской. Трудности, которые испытывали члены нашей легислатуры, исходили от обычая и чувства безнадежности, а не из раздумий и убеждения. Практика вскоре показала, что они смогли правильно осознать свою задачу, как только к ней было призвано их внимание. Однако в королевском совете, являвшимся другой палатой легислатуры, места занимались по воле высшей власти, и сами члены совета находились в полной зависимости от этой воли. Губернатор, назначавшийся той же властью и еще более преданный ей, наложил вето на наши законы. И вот, наконец, само королевское вето захлопнуло дверь перед всеми надеждами на улучшение.
1 января 1772 г. я женился на 23-летней Марте Скелтон, вдове Батхерста Скелтона, дочери Джона Уэйлеса. Г-н Уэйлес был адвокатом с большой практикой, что объяснялось, скорее, его огромным трудолюбием, пунктуальностью и готовностью практически вести дела, чем выдающимися профессиональными заслугами. Он был очень приятным собеседником, полным добродушного юмора шутником, и ему были рады в любой компании. Он нажил приличное состояние и умер в мае 1773 г., оставив трех дочерей. Часть его состояния, унаследованная г-жой Джефферсон, после выплаты долгов, которые были весьма значительны, приблизительно равнялась тому, что мне досталось в наследство от моего отца, и вследствие этого мы стали вдвое свободнее в своих средствах.
Когда была внесена знаменитая Резолюция 1765 г.,{12} запрещающая введение гербового сбора,{13} я все еще изучал юриспруденцию в Вильямсберге. Однако во время дебатов в Палате горожан{14} я стоял у входа в зал и слушал блестящее выступление г-на Генри,{15} который отличался талантом популярного оратора. Он действительно обладал этим талантом в огромной степени. Другого такого оратора мне больше не приходилось слышать. Мне казалось, что он говорил так, как Гомер писал. Г-н Джонсон, адвокат и член палаты от Норзерн Нек, поддержал эту резолюцию. Благодаря ему разум и логика в этом деле восторжествовали. Мои воспоминания об этих событиях можно найти на стр. 60 жизнеописания Патрика Генри, написанного Уиртом, которому я их и предоставил.{16}
В мае 1769 г. губернатор лорд Ботетур{17} созвал заседание Генеральной ассамблеи.{18} К этому времени я уже стал ее членом. Ассамблея узнала о совместных резолюциях и обращении палат лордов и общин 1768–1769 гг., касающихся событий в Массачусетсе.{19} Контр-резолюции и обращение Палаты горожан к королю были приняты почти единогласно и все были настроены считать дело Массачусетса общим делом. Губернатор распустил палату. Но на следующий день мы встретились в зале Аполлона в таверне «Рэли», самостоятельно организовали заседание, составили статьи «Ассоциации» о бойкоте любых британских товаров, подписали их и представили народу. Мы разъехались по своим графствам и почти все были там переизбраны за исключением тех немногих, кто не одобрил наших действий.
Поскольку в течение значительного периода времени не произошло никаких волнующих событий, наши сограждане, казалось, впали в состояние безразличия к нашему общему положению, над нами все еще висели неотмеченный налог на чай{20} и декларативный акт о праве британского парламента навязывать нам свои законы в любых случаях.{21} Но на нашей сессии весной 1773 г. мы решили, что требует внимания деятельность следственного суда, учрежденного в 1762 г. в Род-Айленде и наделенного властью высылать в Англию и судить там лиц, совершивших здесь, у нас, преступления. Считая, что старейшие и ведущие члены палаты не в состоянии проявить ту степень готовности и рвения, которую требовало время, г-да Генри, Ричард Генри Ли,{22} Фрэнсис Л. Ли,{23} г-н Карр{24} и я договорились встретиться вечером в отдельной комнате в таверне «Рэли», чтобы обсудить положение дел. Возможно, там были еще один-два члена палаты, которых я не запомнил. Все мы сознавали, что самой неотложной задачей было достижение соглашения со всеми остальными колониями о том, чтобы считать борьбу против британских притязаний общим делом и договориться о единстве действий. Лучшим способом поддержания контактов было бы создание для этой цели в каждой колонии комитетов связи, первым шагом которых, вероятно, мог быть созыв в каком-либо центральном месте собрания представителей от каждой колонии, наделенных полномочиями принимать решения о совместных действиях. Поэтому мы составили проект резолюций, который можно найти у Уирта на стр. 87. Обсуждавшие проект члены легислатуры предложили мне внести его на рассмотрение, но я настоял на том, чтобы это сделал новый член палаты, мой друг и шурин, г-н Карр, потому что мне хотелось предоставить ему возможность проявить свои большие достоинства и таланты перед всей палатой. Со мной согласились; внесенные им резолюции были приняты пет. соп.{25} и был создан комитет связи, председателем которого стал спикер палаты Пейтон Рандолф.{26} Губернатор (тогда им был лорд Данмор){27} распустил ассамблею, но члены комитета встретились на следующий день, подготовили циркулярное письмо к спикерам других колоний, приложив к нему копию принятых резолюций и поручив председателю комитета разослать их с нарочными.
С той поры считается, что приоритет создания комитетов связи между колониями принадлежит Массачусетсу. Разделяет это ошибочное мнение и Маршалл{28} (John Marshall’s Life of Washington), хотя из самих примечаний в приложении к его книге, на которые он ссылается, видно, что там их создание ограничивалось городами. Этот вопрос ясно изложен в письме ко мне Самуэля Адамса Уэллса{29} от 2 апреля 1819 г. и в моем ответе от 12 мая. В своем письме г-н Уэллс исправил допущенную мною неточность в информации, переданной мною г-ну Уирту, как указано в примечании на стр. 87, относительно того, что курьеры Массачусетса и Виргинии, доставляя аналогичные предложения, встретились на пути; г-н Уэллс пишет, что в Массачусетсе решение было принято только после того, как наше предложение было получено и оглашено на следующей сессии. Таким образом их послание, встретившееся в пути с нашим, должно быть, касалось какого-то другого вопроса, потому что я хорошо помню, как Пейтон Рандолф рассказывал мне о том, как встретились наши курьеры.
Следующим событием, вызвавшим наше сочувствие Массачусетсу, было принятие закона о Бостонском порте,{30} в соответствии с которым 1 июня 1774 г. порт должны были закрыть. Это произошло во время сессии нашей ассамблеи весной того же года. Поскольку старые члены палаты больше не играли ведущей роли в этих вопросах, г-н Генри, Р. Г. Ли, Фр. Л. Ли, еще три-четыре члена палаты, — имен которых я не припомню, — и я сам, решив, что мы должны смело занять недвусмысленную позицию в поддержку Массачусетса, договорились встретиться в зале заседаний Совета, так как там была библиотека, и обсудить надлежащие действия. Мы были убеждены в необходимости пробудить наш народ от апатии, в которую он впал по отношению к происходящим событиям, и сочли, что назначение дня всеобщего поста и молитвы лучше всего привлечет его внимание. Со дня наших бедствий в войне 55 г.{31} еще не было случая такого торжественного обращения. С тех пор выросло новое поколение, которое этого не помнит. И вот, с помощью Рашуорта,{32} которого мы тщательно просмотрели в поисках хранимых им революционных прецедентов и правил пуритан тех дней, мы, несколько модернизировав их формулировки, приготовили резолюцию, объявив 1 июня, дату вступления в силу закона о порте, днем поста, скорби и молитвы, чтобы умолить небеса отвратить от нас беды гражданской войны, вдохнуть в нас твердость в защите наших прав и обратить сердца короля и членов парламента к умиротворению и справедливости. Чтобы придать нашему предложению больший вес, мы решили явиться на следующее утро к г-ну Николасу,{33} чей степенный и религиозный характер более соответствовал тону нашей резолюции, и уговорить его внести ее на рассмотрение ассамблеи. Соответственно мы отправились к нему утром. В тот же день он внес наше предложение о 1 июня, и оно прошло, не встретив возражений. Как обычно, губернатор распустил ассамблею. Как и прежде, мы направились в зал Аполлона, согласовали статьи «Ассоциации» и обязали наш Комитет связи предложить комитетам связи других колоний назначить своих представителей для ежегодного проведения Конгресса в удобном для всех месте с тем, чтобы время от времени принимать необходимые решения в интересах общего дела. Мы заявили также, что нападение на любую из наших колоний должно рассматриваться как нападение на всех. Это происходило в мае. Далее мы рекомендовали нескольким графствам избирать представителей на встречу в Вильямсберге 1 августа для того, чтобы обсудить положение колонии и в особенности для того, чтобы назначить делегатов на всеобщий Конгресс, если к решению провести его присоединится большинство комитетов связи. Решение о проведении Конгресса было принято; местом его проведения была выбрана Филадельфия; начало работы назначено на 5 сентября. Мы разъехались по домам, и в своих графствах обратились к священникам с просьбой 1 июня встретиться с народом, провести церемонии и произнести соответствующие этому дню проповеди. Лица большинства собравшихся 1 июня людей выражали беспокойство и тревогу. Влияние этого дня на настроение всей колонии было подобно воздействию электрического шока — каждый словно очнулся, выпрямился и твердо встал на ноги. Повсеместно были избраны делегаты на конвент. Будучи избранным от своего графства, я подготовил проект инструкций для делегатов, которых мы пошлем на Конгресс, и собирался огласить его на нашем собрании. Готовя этот проект, я руководствовался тем, что с самого начала считал общеизвестным и незыблемым фактом, а именно, что отношения между Великобританией и нашими колониями были точно такими же, как между Англией и Шотландией после восшествия на престол короля Якова и до Акта об унии,{34} и такими же, как нынешние отношения Англии с Ганновером.{35} У них один и тот же глава исполнительной власти, но больше нет никаких иных необходимых политических связей, и наша эмиграция из Англии в эти земли дала ей не больше прав над нами, чем эмиграция в Англию датчан и саксов дала современным правительствам их стран над Англией. С этой моей мыслью я не мог никого убедить согласиться кроме г-на Уита. Он согласился со мной, как только был задан этот коренной вопрос: каковы политические отношения между нами и Англией? Другие наши патриоты — Рандолф, оба Ли, Николас, Пенделтон{36} — остановились на полпути вместе с Джоном Дикинсоном,{37} который допускал, что Англия имеет право регулировать нашу торговлю и облагать ее налогами с этой целью, но не для извлечения дохода. Для такой точки зрения нет оснований ни в каком-либо договоре, ни в общепризнанных принципах колонизации, ни в логике вещей. Эмиграция же, являясь естественным правом, практиковалась как таковая всеми народами, во все времена. За несколько дней до назначенного срока я выехал в Вильямсберг, но по дороге заболел дизентерией и не смог ехать дальше. Поэтому я отослал в Вильямсберг два экземпляра моего проекта, один Пейтону Рандолфу, который, как я знал, будет председателем конвента, а другой Патрику Генри. Был ли г-н Генри не согласен с моими предложениями или поленился прочитать их (а когда дело касалось чтения, он был самым ленивым человеком из всех, кого я когда-либо знал), я так никогда и не узнал, но он никому не сообщил о моем проекте. Пейтон Рандолф сообщил конвенту, что он получил такой документ от делегата, которому болезнь помешала самому довести его до сведения присутствующих, и представил его для ознакомления. Он был в основном прочитан делегатами и многие его одобрили, хотя и посчитали слишком смелым при нынешнем положении вещей. Однако они опубликовали его в виде памфлета под названием «Общий обзор прав британской Америки».{38} Памфлет дошел до Англии и был взят на вооружение оппозицией. С тем чтобы он лучше отвечал целям оппозиции, г-н Берк{39} слегка дополнил текст и в таком виде он выдержал несколько изданий. Об этом мне рассказал Парсон Херт, оказавшийся в это время в Лондоне, куда он прибыл для посвящения в духовный сан. Впоследствии Пейтон Рандолф сообщил мне, что из-за этого я был удостоен чести быть занесенным в длинный проскрипционный список, включенный в билль об осуждении парламентом за государственную измену, разработка которого началась в одной из палат парламента,{40} но вскоре же была прекращена благодаря быстрой смене событий, научившей членов палаты быть более осторожными. Монтагью, бывший агентом Палаты горожан в Англии, сделал выписки из этого билля, переписал упоминавшиеся имена и отослал их Пейтону Рандолфу. Всего, мне кажется, Рандолф перечислил около двадцати имен, но я помню только Хэнкока,{41} двух Адамсов,{42} самого Рандолфа и себя. Конвент открылся 1 августа, возобновил «Ассоциацию», избрал делегатов на Конгресс, дав им весьма умеренные и соответственно выдержанные как по форме, так и по содержанию инструкции. В назначенное время делегаты отбыли в Филадельфию.
Великолепный ход первой сессии этого Конгресса принадлежит истории, он известен всем и нет нужды описывать его здесь снова.{43} Сессия Конгресса закончилась 26 октября, а следующая была назначена на 10 мая. Очередная сессия конвента колонии в марте 1775 г. одобрила работу Конгресса, поблагодарила делегатов и вновь уполномочила тех же лиц представлять колонию на Конгрессе в мае. Предвидя возможность того, что Пейтон Рандолф, президент нашего конвента, а также и спикер Палаты горожан, может быть отозван, на этот случай в состав делегации включили меня.
Как и ожидалось, г-н Рандолф был вынужден оставить пост президента Конгресса, чтобы присутствовать на Генеральной ассамблее в Виргинии, созванной лордом Данмором 1 июня 1775 г. Примирительные, как их называли, предложения лорда Норта,{44} полученные губернатором, стали основным вопросом, для обсуждения которого созывалась ассамблея.{45} Г-н Рандолф, естественно, присутствовал на заседаниях ассамблеи, и — поскольку эти предложения были направлены всем губернаторам, смысл и содержание их были общеизвестны, — ему очень хотелось, чтобы ответ нашей ассамблеи, который, вероятно, мог стать первым, соответствовал бы известным ему чувствам и пожеланиям членов Конгресса, который он недавно покинул. Он опасался, что г-н Николас, чьи взгляды еще не отвечали требованиям времени, возьмется за составление ответа ассамблеи и поэтому настаивал, чтобы ответ был подготовлен мною. Я так и сделал, и с помощью Рандолфа провел этот ответ через палату, при этом г-да Николас и Джеймс Мерсер{46} долго сомневались и колебались, а некоторые возражения несколько ослабили этот наш ответ, но в конце концов голосование было единодушным или почти единодушным.
Сразу же после этого я отправился в Филадельфию и первым сообщил Конгрессу о нашем ответе. Там он был полностью одобрен. С 21 июня я присутствовал на заседаниях Конгресса. Для подготовки декларации о причинах, побудивших нас взяться за оружие, был создан комитет, который 24 июня представил свой доклад (составленный, как я полагаю, Дж. Ратледжем{47}). Поскольку доклад не был одобрен, 26-го Конгресс вернул его в комитет на доработку, добавив в его состав г-на Дикинсона и меня. На собрании Конгресса, еще до заседания комитета, я оказался рядом с губернатором У. Ливингстоном{48} и предложил ему составить текст этого документа. Он отказался и сказал, что это следует сделать мне. Когда же я стал настаивать, он сказал: «Мы же только что познакомились с вами, сэр, почему вы так хотите, чтобы я занялся им?» — «Потому что я знаю, — сказал я, — что это Вы подготовили „Обращение к народу Великобритании“, которое определенно написано лучшим пером Америки». — «На этот счет у Вас, вероятно, не совсем точные сведения, сэр», — отвечал он. Сведения же об этом я получил еще в Виргинии от полковника Гаррисона{49} после его возвращения с Конгресса. В комитет по составлению проекта входили Ли, Ливингстон и Джей.{50} Первый проект, подготовленный Ли, был отвергнут и отправлен на доработку. Второй — составлен Джеем, но представлен губернатором Ливингстоном, это и ввергло в ошибку полковника Гаррисона. На следующее утро, в то время как я прохаживался по залу Конгресса, где уже собралось много его членов в ожидании начала работы, г-н Джей, беседуя с Р. Г. Ли, подвел его ко мне за пуговицу сюртука. «Насколько мне известно, сэр, — сказал он мне, — этот джентльмен сообщил вам, что губернатор Ливингстон составил „Обращение к народу Великобритании“».
Я тотчас же заверил его, что не получал такой информации от г-на Ли и что вообще мы с ним не обмолвились об этом ни единым словом; обменявшись еще несколькими фразами, мы оставили эту тему. Эти два джентльмена и прежде препирались в дебатах и продолжали весьма враждебно относиться друг к другу и далее.
Я подготовил проект порученной нам декларации. Он оказался слишком сильным для г-на Дикинсона, который еще сохранял надежду на примирение с метрополией и боялся помешать этому агрессивными заявлениями. Он был таким честным и талантливым человеком, что даже те, кто не разделял его взглядов, относились к нему очень хорошо. Поэтому мы обратились к нему с просьбой взять этот документ и облечь его в приемлемую для него форму. Он так и сделал: подготовил совершенно новый документ, сохранив от прежнего только четыре последних абзаца и половину предыдущего. Мы одобрили его вариант декларации и передали его в Конгресс, который принял ее. Конгресс проявил знак уважения к г-ну Дикинсону, заявив о своем желании ни в чем не проявлять поспешности, разрешил Дикинсону составить второе обращение к королю Великобритании в соответствии с его собственными взглядами и принял его почти без изменений. Отвращение к этому проявлению покорности было всеобщим, и только восторг г-на Дикинсона при принятии этого обращения примирил Конгресс с его содержанием. После голосования, когда дальнейшее обсуждение было излишним, он не смог удержаться от того, чтобы не встать и не выразить свое удовлетворение, закончив словами: «Господин председатель, в этом документе есть только одно слово, которое я не одобряю. Это слово — Конгресс». В ответ на это встал Бен Гаррисон и сказал: «Господин председатель, в этом документе есть только одно слово, которое я одобряю. Это слово — Конгресс».
22 июля д-р Франклин,{51} г-н Адамс,{52} Р. Г. Ли и я были назначены членами комитета для рассмотрения примирительных предложений лорда Норта и доклада о них Конгрессу. Поскольку ответ ассамблеи Виргинии по этому вопросу был одобрен, комитет попросил меня подготовить этот доклад, что должно было обеспечить сходство этих двух документов.
15 мая 1776 г. конвент Виргинии дал указание своим представителям в Конгрессе внести предложения объявить колонии независимыми от Великобритании и назначить комитет для подготовки декларации прав и плана правления.
В Конгрессе, пятница 7 июня 1776 г.{53}
Делегаты Виргинии в соответствии с инструкциями, полученными от своих избирателей, внесли резолюцию, призывающую Конгресс провозгласить, что настоящие Соединенные колонии являются и по праву должны быть свободными и независимыми штатами; что они полностью освобождаются от верности британской короне; что всякая политическая связь между ними и государством Великобритания является и должна быть полностью расторгнута; что немедленно должны быть приняты меры для обеспечения помощи иностранных государств и должна быть образована конфедерация для большего сплочения колоний.
Поскольку в это время Конгресс был занят другими делами, обсуждение этого предложения было перенесено на следующий день, и делегатам было велено явиться точно к 10 часам без опозданий.
Суббота, 8 июня. Делегаты продолжили рассмотрение этого предложения и передали его в комитет всей палаты,{54} который и был тотчас образован. Дебаты проходили в этот день и в понедельник, 10-го.
Уилсон,{55} Роберт Р. Ливингстон,{56} Э. Ратледж,{57} Дикинсон и другие утверждали, что, хотя они и были сторонниками самих этих мер и считали невозможным, чтобы мы когда-нибудь снова объединились с Великобританией, они все же были против их принятия в настоящее время;
что образ действий, которого мы придерживались ранее, воздерживаясь от совершения любого решительного шага до тех пор, пока голос народа не заставит нас сделать это, теперь оказался мудрым и соответствующим обстоятельствам;
что народ — это наша сила и что без него наши декларации не могут осуществиться;
что жители средних колоний (Мэриленда, Делавэра, Пенсильвании, Джерси и Нью-Йорка) еще не созрели для того, чтобы порвать связи с Британией, но что они быстро созревают и вскоре присоединятся к общему голосу Америки;
что внесенная 15 мая резолюция о прекращении действия всякой власти, исходящей от короны, показала благодаря тем волнениям, в которые она ввергла жителей средних колоний, что их сознание еще не свыклось с отделением от метрополии;
что некоторые из них намеренно запретили своим делегатам соглашаться на такую декларацию, а другие не дали никаких инструкций и соответственно никаких полномочий давать такое согласие;
что если у делегатов какой-нибудь колонии определенно нет полномочий провозгласить эту колонию независимой, другие не могут провозгласить ее независимой за них, причем колонии пока остаются совершенно независимыми одна от другой;
что ассамблея Пенсильвании заседает сейчас этажом выше, ее конвент соберется в течение нескольких дней, что сейчас заседает конвент Нью-Йорка, а конвенты Джерси и графств Делавэра соберутся в следующий понедельник, и, возможно, на них встанет вопрос о независимости, и они доведут до делегатов мнение своего штата;
что если такая декларация будет сейчас одобрена, то эти делегаты должны уйти в отставку, а их колонии, возможно, могут выйти из союза;
что такой выход приведет к нашему ослаблению и никакой союз с иностранным государством не сможет его возместить; что в случае такого разделения иностранные государства либо откажутся поддержать нас, либо, получив над нами большую власть благодаря этой отчаянной декларации, будут настаивать соответственно на более тяжелых и предосудительных для нас условиях;
что у нас мало оснований ожидать союза с теми, на кого пока мы рассчитываем;
что у Франции и Испании есть основания с подозрением относиться к этому рождающемуся государству, которое когда-нибудь в будущем непременно лишит их всех владений в Америке;
что они скорее пойдут на связь с Британским двором, который, если он будет не в состоянии иначе выпутаться из затруднительного положения, согласится на раздел наших территорий, возвратив Канаду Франции, а Флориды — Испании, и таким образом они смогут добиться возвращения этих колоний;
что в скором времени мы получим надежную информацию о намерениях французского двора от агента, посланного нами в Париж с этой целью;
что если эти намерения будут благоприятными благодаря исходу нынешней кампании, которая, как мы все надеемся, закончится успешно, у нас будут основания ожидать заключения союза на лучших условиях;
что такой образ действий не задержит на деле предоставление нам неотложной эффективной помощи от такого союзника, поскольку из-за наступления зимы и нашей удаленности мы уже не сможем получить какую-либо помощь во время нынешней кампании;
что благоразумнее сначала самим определить условия заключения союза, а затем объявлять о его заключении в любом случае;
и что, если по всем названным соображениям будет достигнуто согласие, и наша Декларация независимости будет готова ко времени отплытия нашего посла, то хорошо было бы и принять эту Декларацию в тот же день.
С другой стороны, Дж. Адамс, Ли, Уит и другие настаивали на том, что ни один джентльмен не оспаривал этой политики или права на отделение от Британии и не полагал также возможным, что мы когда-либо возобновим с ней наши связи;
что они возражали только против объявления об этом в данный момент;
что вопрос заключается не в том, что благодаря Декларации независимости мы станем тем, чем мы сейчас не являемся, а в том, объявим ли мы ею о факте уже существующем;
что касается народа или парламента Англии, то мы всегда были независимыми от них, причем их ограничение нашей торговли черпало силу только в нашей покорности, а не в каких-нибудь принадлежащих им правах введения ограничений, и что до сих пор наша связь была только федеральной, а сейчас, с началом военных действий, она расторгнута;
что касается короля, то мы были связаны с ним узами подданства, но эти узы теперь расторгнуты его санкцией на последний акт парламента, согласно которому он лишил нас своей защиты и начал против нас войну,{58} подтвердив тем самым, что мы давно уже лйшены его защиты, ибо в юриспруденции существует положение о том, что подданство и защита взаимосвязаны: когда исчезает одно, прекращается и другое;
что Яков Второй{59} никогда не объявлял о том, что он лишает народ Англии своей защиты; однако, когда его действия доказали, что он сделал это, то парламент об этом объявил;
тогда ни одному делегату нельзя отказать в праве или даже пожелать отказать в праве и возможности провозгласить существующую истину;
что, поскольку делегаты графств Делавэра объявили о том, что их избиратели готовы присоединиться к общему мнению, остались всего две колонии, Пенсильвания и Мэриленд, делегаты которых полностью связаны в своих действиях, и что согласно своим инструкциям они оставили за собой право только высказываться «за» или «против» этой меры;
что инструкции делегатов Пенсильвании могут объясняться тем, что они были составлены почти год назад, а за это время состояние дел полностью изменилось;
что за это время стало ясно, что Британия исполнена решимости согласиться просто-напросто на «карт-бланш» с нашей стороны и что ответ короля лорд-мэру, олдерменам и муниципальному совету Лондона, который пришел четыре дня назад, должен был прояснить для всех этот вопрос;
что народ ожидает от нас, что мы поведем его за собой;
что он за эту меру, хотя инструкции, данные некоторым его представителям, не за нее;
что голос представителей не всегда созвучен голосу народа, и это особенно верно для средних колоний;
что реакция на резолюцию от 15 мая подтвердила это; она, вызвав ропот некоторых людей в колониях Пенсильвания и Мэриленд, встретила возражения более свободной части населения, доказав, что они составляют большинство даже в этих колониях;
что отсталость этих двух колоний может быть частично объяснена влиянием власти собственников, их связями и частично тем, что эти колонии пока не подверглись нападению противника;
что эти причины, вероятно, не будут вскоре устранены, поскольку противник, похоже, не собирается сделать их территорию местом военных действий этим летом;
что ожидание неделями или месяцами достижения полного единодушия будет напрасным, поскольку невозможно, чтобы у всех людей было единое мнение по какому-нибудь вопросу;
что с самого начала нынешней борьбы образ действий некоторых колоний дал основание для подозрений, что их установившейся политикой стало стремление оставаться в тылу конфедерации, дабы на будущее перспективы для них были бы лучшими даже при худшем обороте событий;
что поэтому тем колониям, которые бросились вперед и с самого начала поставили все на карту, сейчас необходимо так же сделать снова шаг вперед и рискнуть всем;
что история голландской революции, в которой поначалу объединились только три штата, доказала, что отделение некоторых колоний не будет столь опасным, как некоторые полагают;
что только Декларация независимости сможет сделать совместимым с европейской щепетильностью само установление отношений с нами европейскими государствами или даже прием нашего посла;
что до этого они не будут принимать наши суда в своих портах или признавать законность решений наших адмиралтейских судов в случаях захвата нами британских судов;
что хотя Франция и Испания могут ревниво относиться к усилению нашей мощи, они должны представлять себе, что в союзе с Великобританией эта мощь станет еще грознее, и поэтому будут считать своей целью предотвращение такой коалиции; но если они откажутся от союза с нами, мы ничего не потеряем, в то время как не попытавшись установить с ними союз, мы никогда не узнаем, будут они нам помогать или нет;
что нынешняя военная кампания может быть для нас неуспешной, и поэтому нам лучше предложить союз сейчас, пока в наших делах есть надежда на успех;
что ожидание исхода этой кампании безусловно вызовет задержку, поскольку в течение лета Франция могла бы эффективно помочь нам, перерезав снабжение продовольствием из Англии и Ирландии находящихся здесь вражеских армий, от которого они столь зависят; или приведя в действие большие силы, сконцентрированные ею в Вест-Индии, и вынуждая нашего противника к защите его тамошних владений;
что было бы глупо терять время на определение условий союза до того, как мы не примем решение о вступлении в него;
что не теряя времени нашему народу необходимо начать торговать, потому что ему понадобится одежда, а также деньги для уплаты налогов;
и что единственной неудачей является то, что мы не вступили в союз с Францией шестью месяцами ранее, потому что тогда кроме предоставления своих портов для сбыта нашего урожая прошлого года она могла бы направить армию в Германию и удержать местных мелких князей от продажи своих несчастных подданных для нашего подавления.{60}
Поскольку в ходе этих дебатов выяснилось, что колонии Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания, Делавэр, Мэриленд и Южная Каролина еще не созрели для разрыва родственных уз с метрополией, но быстро шли к этому положению, сочтено было самым разумным немного подождать и отложить принятие окончательного решения до 1 июля; однако чтобы свести к минимуму потерю времени, был образован комитет для подготовки Декларации независимости. В комитет вошли Джон Адамс, д-р Франклин, Роджер Шерман,{61} Роберт Р. Ливингстон и я. Одновременно были образованы комитеты для подготовки плана конфедерации колоний и для выработки подходящих для предложения условий союза с иностранными государствами. Комитет по подготовке Декларации независимости пожелал, чтобы ее написал я. В соответствии с пожеланием это и было сделано. Получив одобрение членов комитета, я доложил ее Конгрессу в пятницу, 28 июня. После зачтения Декларации было решено ее обсуждение отложить. В понедельник, 1 июля, Конгресс собрался в качестве комитета всей палаты и возобновил рассмотрение первоначального предложения, внесенного делегатами Виргинии, которое снова обсуждалось целый день и было одобрено голосами Нью-Гэмпшира, Коннектикута, Массачусетса, Род-Айленда, Нью-Джерси, Мэриленда, Виргинии, Северной Каролины и Джорджии. Южная Каролина и Пенсильвания проголосовали против. От Делавэра присутствовало только два делегата, и их голоса разделились. Делегаты от Нью-Йорка заявили, что сами они — за резолюцию и уверены в том, что их избиратели тоже за нее, но поскольку имеющиеся у них инструкции были составлены почти год назад, когда примирение еще было главной целью, в них предписывается не делать ничего, что могло бы препятствовать достижению этой цели. Поэтому они считали себя не вправе голосовать «за» или «против» и попросили разрешения воздержаться от голосования. Такое разрешение было им дано. Комитет завершил работу и доложил о своем решении Конгрессу. Затем г-н Эдвард Ратледж из Южной Каролины обратился с просьбой перенести окончательное голосование на следующий день, поскольку он считает, что тогда его коллеги, хотя они и отклонили резолюцию, присоединятся к ней ради достижения единства. Решение основного вопроса — согласится ли Конгресс с резолюцией комитета — было также отложено до следующего дня, когда он был снова поставлен на голосование, и Южная Каролина проголосовала «за». Тем временем от графств Делавэра спешно прибыл третий делегат и склонил голос колонии в пользу резолюции.{62} Присутствовавшие в то утро делегаты Пенсильвании, ранее голосовавшие против, теперь также изменили свой голос, так что все двенадцать колоний, представители которых вообще были уполномочены голосовать, отдали свои голоса за резолюцию. А через несколько дней одобрил ее и конвент Нью-Йорка, заполнив таким образом пробел, образовавшийся когда его делегация воздержалась от голосования.{63}
Конгресс в тот же день возобновил рассмотрение Декларации независимости, обсуждение которой было отложено в предшествующую пятницу, а в понедельник — передано комитету всей палаты. Малодушная надежда на то, что в Англии у нас есть друзья, с которыми стоило сохранять отношения, все еще теплилась во многих. Поэтому те абзацы, которые содержали осуждение англичан, были вычеркнуты, чтобы не нанести им обиды. Статья, осуждающая обращение в рабов жителей Африки, была также вычеркнута в угоду Южной Каролине и Джорджии, которые никогда не пытались ограничить ввоз рабов, а напротив, намеревались продолжать работорговлю. Наши северные братья, я думаю, тоже чувствовали себя немного задетыми этим осуждением, потому что, хотя у них самих рабов и было очень мало, но зато они являлись крупными поставщиками их другим штатам. Дебаты, занявшие большую часть 2, 3 и 4 июля, были прекращены 4-го вечером. Декларация была представлена комитетом, одобрена Конгрессом и подписана всеми присутствующими делегатами, за исключением г-на Дикинсона.{64} Поскольку взгляды людей можно узнать не только из того, что они принимают, но также из того, что они отвергают, я привожу здесь первоначальный текст Декларации, представленный Конгрессу. Части, исключенные Конгрессом, подчеркнуты черными линиями, а включенные им, помещены на полях или в параллельных колонках.[33]