Конституция штата и некоторые его хартии
Королева Елизавета{356} своей грамотой, датированной 25 марта 1584 г., предоставила сэру Уолтеру Рэли{357} право искать отдаленные варварские земли, не заселенные христианскими народами, и пожаловала ему в неограниченное наследственное владение все земли в пределах 200 лиг вокруг тех мест, где за 6 лет его люди должны построить свои жилища; королева лишь сохраняла за собой и своими наследниками их вассальную зависимость и одну пятую часть всей золотой и серебряной руды, которую они добудут. Сэр Уолтер тотчас послал два корабля, которые посетили остров Уококон в Северной Каролине, а на следующий год отправил семь кораблей со 107 людьми, которые поселились на острове Роанок, находящемся приблизительно на широте 35°50′. Говорят, что здесь Окиско, вождь веопомеоков на совете своего народа признал себя вассалом королевы Англии и затем сэра Уолтера Рэли. В 1586 г. была послана партия в 50 человек и в 1587 г. — в 150. С ними сэр Уолтер прислал губернатора, назначил ему двенадцать помощников, выдал им грамоту корпорации и приказал поселиться у Чесапикского залива. Они, однако, высадились у мыса Гаттерас. В 1588 г., когда флот был готов к отплытию с новой партией колонистов и всем необходимым, королева задержала их, чтобы использовать их помощь против Испанской Армады.{358} Сэр Уолтер, потративший к тому времени 40 000 фунтов на все эти предприятия, которым время от времени мешала корона, не получив от нее ни шиллинга помощи, оказался перед необходимостью убедить других людей рискнуть своими деньгами. Поэтому он актом, датированным 7 марта 1589 г., от имени сэра Уолтера Рэли, главного правителя Ассамакомока (возможно, Акомака), она же Вингадакойя, она же Виргиния, предоставил Томасу Смиту{359} и другим, учитывая, что они рисковали определенными суммами денег, свободу торговли на своей новой территории и освобождение от всех пошлин и налогов на семь лет, за исключением пятой части добытой золотой и серебряной руды. Он условился с ними и другими предпринимателями, находившимися тогда в Виргинии, что подтвердит грамоту корпорации, выданную в 1587 г. со всеми прерогативами, юрисдикцией и привилегиями, пожалованными ему королевой. Сэр Уолтер в разное время послал туда еще пять других пайщиков, последнего — в 1602 г., а в 1603 г. он сам был осужден и заключен в тюрьму, которая положила конец его заботам о своей молодой колонии. Какой была судьба тех колонистов, которых он прежде отправил и поселил в колонии: убили ли их, или они смешались с дикарями — об этом никогда и ничего не стало известно.
Несколько джентльменов и купцов, полагая, что с осуждением сэра Уолтера Рэли он лишился предоставленного ему пожалования, не выяснив тщательно, распространялся ли приговор английского суда на земли, находящиеся вне его юрисдикции, обратились к королю Якову{360} с петицией о новом пожаловании им Виргинии. Он соответственно оформил пожалование Томасу Гейтсу{361} и другим, датированное 9 марта 1607 г.,{362} по которому в тот же год у Джеймстауна было основано поселение, существующее с тех пор. Об этом пожаловании, однако, нет нужды упоминать особо, поскольку оно было заменено хартией того же короля от 23 мая 1609 г. графу Солсбери{363} и другим, объединившей их под именем «Казначей и компания пайщиков и колонистов города Лондона для первой колонии в Виргинии», жаловавшей им и их наследникам все земли Виргинии от мыса Комфорт на двести миль к северу и на двести миль к югу вдоль побережья, а также все земли к западу и северо-западу от линии побережья, в глубь континента от моря до моря, и острова в пределах ста миль от берега, со всеми природными богатствами, юрисдикцией, доходами, прерогативами, привилегиями и правами в пределах этой территории и окрест нее по суше и по морю, в той полной мере, в какой прежде совершались такие пожалования. Земельное держание учреждалось от имени короля и его наследников в форме обычного сокеджа{364} с уступкой одной пятой части обнаруженной там золотой и серебряной руды в качестве обязательства личного держания. Для управления этим предприятием в Англии учреждался совет, члены которого должны были избираться и замещаться большинством голосов членов компании и пайщиков, имели право назначать и отзывать губернаторов, чиновников и священников, которые ими будут сочтены нужными для колонии, обладали полномочиями устанавливать законы и формы правления, имеющие силу не только в самой колонии, но также и на море, по пути к ней или из нее. Грамота разрешала им перевозить туда любых лиц, согласившихся ехать в колонию, и освобождала их навсегда от пошлин и налогов на любые грузы или товары, ввозимые в колонию или вывозимые из нее, кроме пятипроцентной таможенной пошлины на все товары, ввозимые в британские владения, согласно старинному торговому обычаю. Заплатив только эти пять процентов, они могли в течение 13 месяцев реэкспортировать те же товары в чужие края без уплаты королю или любым его чиновникам и представителям всяких пошлин, налогов или других сборов. Они получили полномочия вести войну против тех, кто будет досаждать им; жителям колонии предоставлялись все права естественных подданных, как если бы они родились и проживали в Англии. При этом указывалось, что эта хартия должна толковаться во всех допускающих сомнение пунктах к наибольшей выгоде лиц, получивших это пожалование.
Впоследствии, 12 марта 1612 г., другой грамотой король добавил к этим своим предыдущим пожалованиям все острова, находящиеся в любой части океана между 30 и 41 градусами широты и в пределах 300 лиг от любой части пожалованной ранее «Казначею и компании» территории, не принадлежащие или не заселенные каким-либо христианским государем или государством и не находящиеся в границах северной колонии.
Используя права, предоставленные компании этими грамотами, а особенно той частью хартии 1609 г., которая давала полномочия устанавливать форму правления, они 24 июля 1621 г. актом, скрепленным общей печатью, объявили, что отныне в Виргинии должно быть два высших совета. Первый будет называться Совет колонии и его состав будет время от времени определяться и замещаться казначеем, советом в Англии и компанией. Обязанностью его будет помогать и советовать губернатору. Второй совет будет называться Генеральной ассамблеей, созываться губернатором раз в году или чаще, и будет состоять из Совета колонии и двух представителей от каждого города, хандрид{365} или плантации, избранных соответственно их жителями. Все вопросы в ней должны решаться большинством голосов присутствующих, за губернатором сохраняется право вето. Членам ассамблеи предоставляется право рассматривать, обсуждать и решать все возникающие вопросы, касающиеся общего благосостояния, принимать для пользы колонии и управления ею законы, копирующие или максимально придерживающиеся законов и политики Англии — при условии, что эти законы не будут иметь силы до тех пор, пока они не будут ратифицированы общим квартальным собранием компании в Англии и возвращены, скрепленные общей печатью, обратно. Провозглашалось, что после того, как управление колонии будет окончательно сформировано и установлено, никакие указы совета в Англии не будут обязательны для колонии, если они не ратифицированы названной Генеральной ассамблеей. Король и компания поссорились. Смешением закона и силы последняя лишена была всех своих прав без какого-либо возмещения, хотя она потратила 100 000 фунтов на основание колонии без малейшей помощи от правительства. Прокламацией от 15 июля 1624 г. король Яков приостановил полномочия компании, а Карл I{366} взял управление в свои руки. Обе стороны имели своих сторонников в колонии, но на деле население в целом считало, что этот спор его мало касается. Поскольку существовало три заинтересованных в этих нескольких хартиях стороны, считалось, что то, что происходило между первой и второй, могло не волновать третью сторону. Если король отбирал у компании власть, она лишь, не усиливаясь и не ослабевая, переходила в другие руки, а права народа оставались прежними. Но долго это не продолжалось. Земли в северной части колонии были пожалованы лордам Балтимору и Фэрфаксу,{367} причем первый получил права самостоятельной юрисдикции и управления. А в 1650 г. парламент, считая, что он занимает положение низложенного короля и полностью унаследовал его власть, как в самом королевстве, так и вне его, начал присваивать себе право управления колониями, приняв закон, запрещающий им торговлю с другими странами.{368} Такая преемственность в использовании королевской власти породила первый случай парламентского вмешательства в дела колоний и создала тот роковой прецедент, которому парламент продолжал следовать и после того, как вернулся во всем остальном к исполнению присущих ему обязанностей. Когда нашу колонию, которая все еще была в оппозиции к Кромвелю{369} и парламенту, в 1651 г.{370} принуждали сложить оружие, она предварительно особо закрепила свои наиболее существенные права в торжественном соглашении, которое я привожу дословно, по протокольным записям, поскольку оно никогда ранее не публиковалось.
«Статьи, на которые согласились и которые утвердили в Джеймстауне в Виргинии в связи с капитуляцией и подчинением колонии правительству Английской республики комиссары Государственного совета по уполномочию парламента Англии и Большая ассамблея в составе губернатора, Совета и Палаты горожан этой колонии.
Первое. Согласовано и установлено, что колония Виргиния и все ее жители будут впредь находиться в должном подчинении у Английской республики в соответствии с существующими в ней законами и что это подчинение признается добровольным актом, не навязанным силой или принуждением в результате ее завоевания, и что они будут обладать и пользоваться такими же свободами и привилегиями, какие принадлежат свободнорожденным жителям Англии, и что прежнее управление колонией с помощью полномочий и инструкций не будет иметь законной силы.
Во-вторых, Большая ассамблея, как и прежде, будет собираться и решать дела Виргинии, не совершая никаких действий, направленных против правительства Английской республики и установленных в ней законов.
В-третьих, провозглашается всеобщее прощение и полная амнистия за любые действия, за устные или письменные высказывания против английского парламента.
В-четвертых, Виргиния сохраняет старые границы, установленные хартиями прежних королей и что с этой целью против всего, что может нарушить вытекающие из этого права, должно добиваться у парламента новой хартии.
В-пятых, все патенты на землю, пожалованные за печатью колонии любым предшествующим губернатором, остаются в силе.
В-шестых, право на получение пятидесяти акров земли за ввоз каждого поселенца в эту колонию будет, как и прежде, сохраняться.
В-седьмых, население Виргинии будет пользоваться свободой торговли так же, как ею пользуется население Англии повсюду и со всеми нациями согласно законам республики. Виргиния будет пользоваться всеми привилегиями наравне с любой английской колонией в Америке.
В-восьмых, Виргиния освобождается от всех налогов, пошлин, обложений и не может быть обложена никаким налогом без согласия Большой ассамблеи. Без ее согласия также не могут строиться форты, замки или содержаться гарнизоны.
В-девятых, с нее не будет взыскиваться средства на содержание прибывшего флота.{371}
В-десятых, для поддержания в колонии должного порядка в будущем всем жителям будет предложено подписать Обязательство в соответствии с принятым с этой целью актом парламента. Все, кто откажется подписать указанное обязательство, получат годичный срок для подготовки к отъезду, если они пожелают покинуть Виргинию со своим имуществом. В течение же этого года они будут, как и ранее, пользоваться равными с другими правами.
В-одиннадцатых, с согласия большинства приходов в течение упомянутого рода разрешается пользование «Книгой общего богослужения»{372} при условии, что темы, имеющие отношение к королевской власти или правительству, не будут обсуждаться публично. Священники, если ими не будет совершено никаких проступков, продолжат занимать свои места, получать установленную плату, заключенные с ними соглашения будут выполняться в течение года так же, как это делается сейчас.
В-двенадцатых, ничей скот не должен считаться принадлежащим компании кроме скота, переданного ею кому-либо во временное пользование, или скота, которым распорядились без разрешения.
В-тринадцатых, все боеприпасы, порох и оружие, кроме необходимых для личного пользования, должны быть сданы, и за них получено возмещение.
В-четырнадцатых, все товары, уже доставленные сюда голландцами или другими людьми и выгруженные в настоящее время на берег, должны быть защищены от неожиданного захвата.
В-пятнадцатых, взимание с нас квит-ренты, установленное покойным королем на семь лет, будет продолжено.
В-шестнадцатых, комиссары парламента, подписавшие это соглашение, обязуются сами и честью парламента полностью его выполнять, а нынешний губернатор, Совет и депутаты также подписываются и обязуются со своей стороны за всю колонию.
Рич. Беннет{373} — печать
Уил. Клэйборн{374} — печать
Эдмонд Кертис{375} — печать
Это соглашение было подписано и скреплено печатями комиссаров Государственного совета за Английскую республику двенадцатого марта 1651 года».{376}
Далее следуют статьи, сформулированные губернатором и членами Совета, относящиеся лично к ним и их собственности, а затем следующий документ.
«Акт об амнистии, заключенный при капитуляции колонии.
Властью парламента Англии мы, комиссары, назначенные Государственным советом и уполномоченные им, приведя флот и войска к городу Джеймс в Виргинии для приведения этой колонии в подчинение Английской республике, обнаружили собранные губернатором и колонией военные силы для оказания сопротивления упомянутому флоту, благодаря чему создавалась опасность разорения и разрушения колонии. Чтобы предотвратить это, из всех поселений были вызваны депутаты для совета и помощи в создавшемся положении. После длительного и серьезного обсуждения, отдавая должное печальным соображениям о грозящих всей колонии великих бедах и неизбежном ее разрушении, мы, упомянутые комиссары, сочли подобающим снизойти и подписать, собственноручно скрепив печатями и клятвенно подтвердив, соглашение, имеющее дату настоящего обсуждения. За сим мы провозглашаем, что властью парламента и Английской республики, возложенной на нас, их комиссаров, и в соответствии с соглашением в целом мы даруем акт об амнистии и прощении всех жителей колонии за все слова, действия или сочинения, высказанные, совершенные или написанные против парламента или Английской республики или какого-либо лица от сотворения мира по сегодняшний день. И сделали мы это с тем, чтобы все жители колонии могли жить в мире и безопасности под властью Английской республики. И мы обещаем, что парламент и Английская республика подтвердят и выполнят все эти совершенные нами акты. Заверено нашими подписями и печатями 12 марта 1651 года.{377}
Ричард Беннет — печать.
Уил. Клэйборн — печать.
Эдм. Кертис — печать».
Колония полагала, что этим торжественным соглашением, которое колонисты заключили с оружием в руках, они обеспечили старые границы своей колонии,[138] свободу торговли,[139] освобождение от налогов помимо принятых их собственной ассамблеей,[140] и недопущение использования в колонии военной силы.[141] Однако каждый пункт этого соглашения нарушался в последующее время королями и парламентами, совершались и другие, одинаково опасные, нарушения их конституции. Наша Генеральная ассамблея, состоявшая из Совета колонии и Палаты горожан, заседавших совместно и принимавших решения большинством голосов, была разделена на две палаты, при этом Совет получил право вето при принятии решений. Апелляции нашего высшего суда, которые по закону должны были рассматриваться нашей Генеральной ассамблеей, произвольно передавались в Англию на рассмотрение короля и его совета. Протяженность колонии вдоль морского побережья за тридцать лет сократилась с четырехсот миль почти до ста. Торговля с иностранцами была полностью запрещена, а товары, доставлявшиеся в Великобританию, облагались там пошлинами. Нет нужды, однако, приводить многочисленные примеры таких нарушений, рассыпанные по всей американской и британской истории, тем более, что, обратившись к правлению нынешнего короля,{378} мы обнаружим образцы всех их, только умноженные и усугубленные, втиснутые в короткий промежуток времени, так что становится очевидным постоянное стремление рассматривать наши естественные права и права, обусловленные соглашениями и хартиями, как нечто несуществующее. Вот краткое изложение первых пятнадцати лет его правления. Колонии облагались как внутренними, так и внешними налогами, их существенные интересы приносились в жертву интересам отдельных лиц в Великобритании, деятельность их легислатур приостанавливалась, хартии аннулировались, суды присяжных ликвидировались, подсудимые подлежали перевозке через Атлантику, а их дела — разбору перед чуждым судом; их просьбы о возмещении ущерба считались не заслуживающими ответа, в советах метрополии и европейских дворах они объявлялись трусами; чтобы заставить подчиниться подобному насилию, в них посылались войска и против них начинались настоящие боевые действия. Никакой альтернативы не оставалось, кроме сопротивления или безоговорочного подчинения. Колебаний быть не могло. Колонии сплотил призыв к оружию. Они объявили себя независимыми штатами. Они объединились в одну большую республику, обеспечив этим каждому штату преимущества союза всех их сил. В каждом штате отдельно была установлена новая форма правления. В частности, наша в общих чертах выглядит следующим образом.{379} Исполнительная власть находится в руках избираемого ежегодно губернатора, который не может находиться на этом посту более трех лет из каждых семи. Ему помогает совет из восьми членов. Судебная власть поделена между несколькими судами, о чем будет рассказано ниже. Законодательная власть осуществляется двумя палатами ассамблеи. Одна, называемая Палатой депутатов, состоит из двух представителей от всех графств, избираемых ежегодно гражданами, владеющими пожизненно 100 акрами необжитой земли или земельным участком в 25 акров с домом на нем или имуществом в виде дома или участка земли в каком-нибудь городе. Другая палата — Сенат, состоящий из 24 членов, избираемый раз в четыре года теми же избирателями, для чего образуются 24 округа. Для принятия закона необходимо согласие обеих палат. Палаты назначают губернатора и совет, судей высших судов, аудиторов, генерального прокурора, казначея, регистратора земельной конторы и делегатов в конгресс. Поскольку урезание территории штата никогда не получало должного утверждения, а напротив, всегда было предметом протестов и жалоб, то для того, чтобы у нас в этом отношении никогда не могло быть колебаний и чтобы не нарушалась гармония нашей новой конфедерации, были ратифицированы уступки земель Мэриленду, Пенсильвании и обоим Каролинам.
Эта конституция создавалась тогда, когда мы были неопытными новичками в науке правления. Она была к тому же первой конституцией, созданной во всех Соединенных Штатах. Поэтому не приходится удивляться, что время и испытания выявили в ней весьма существенные недостатки.
1. Большинство мужчин, которые платят штату налоги и сражаются за него, не представлено в легислатуре: список свободных землевладельцев, имеющих право голосования, обычно не включает и половины тех, кто включен в списки милиции или сборщиков налогов.
2. Представительство же тех, кто имеет на это право, весьма неравноправное. Так, графство Уорик, которое дает всего сто ополченцев, имеет равное представительство с графством Лаудон, в котором их 1746. Таким образом, каждый мужчина в Уорике имеет такое же влияние на управление штатом, какое имеют 17 мужчин Лаудона. Но чтобы не показалось, что равномерное распределение небольших и крупных графств по всей территории штата способно предотвратить опасность ущемления интересов какой-либо его части, разделим штат на округа и покажем соотношение площади каждого округа, количества способных носить оружие и представительство в легислатуре.
Изучение этой таблицы дает пищу для комментария к ней. Сразу видно, что девятнадцать тысяч человек, живущих ниже водопадов на реках, располагают половиной мест в Сенате, и им не хватает всего четырех представителей для того, чтобы обладать большинством в Палате депутатов. Этот недостаток с лихвой восполняется тем, что они находятся вблизи места постоянного пребывания правительства и тем, конечно, что их представители хГбольшей степенью удобства и аккуратности смогут и будут заниматься делами в легислатуре. Таким образом, эти девятнадцать тысяч человек, проживающие в одной части штата, определяют законы для более чем тридцати тысяч живущих в другой части и назначают всех высших должностных лиц исполнительной и судебной власти. Из-за различий в месте и условиях жизни их интересы зачастую могут сильно расходиться.
3. Сенат по своей структуре очень однороден с Палатой депутатов. Поскольку одни и те же избиратели в одно и то же время выбирают из одних и тех же кандидатов, то выбор, конечно, падает на людей, обладающих одинаковыми данными. Цель учреждения различных законодательных палат — обеспечить влияние различных интересов или различных принципов. Так, говорят, что в Великобритании конституция опирается на честность палаты общин и мудрость палаты лордов; это было бы разумным, если бы честность можно было купить за деньги, а мудрость передавалась бы по наследству. В некоторых американских штатах делегатов и сенаторов избирают таким образом, что первые представляют людей, а вторые — собственность. Но у нас богатство и мудрость имеют равные шансы попасть в обе палаты. Поэтому из разделения нашей легислатуры на две палаты мы не извлекаем тех выгод, которые в состоянии дать должное сочетание принципов и которые одни могут компенсировать зло, способное возникнуть из-за этих разногласий.
4. Все ветви власти — законодательная, исполнительная и судебная — сходятся в законодательном органе. Средоточие их в одних и тех же руках как раз и определяет деспотическое правление. Ничуть не будет легче, если вся эта власть находится в руках многих, а не кого-то одного. 173 деспота, несомненно, будут угнетать так же, как и один. Пусть те, кто сомневается в этом, посмотрят на Венецианскую республику. Что из того, что они нами выбраны? Выборный деспотизм — эта не та форма правления, за которую мы боролись. Мы боролись за такую форму правления, которая не только должна основываться на принципах свободы, но при которой правящая власть была бы так разделена и уравновешена между несколькими институтами власти, чтобы ни один из них не смог бы выйти за пределы своих законных полномочий, не встретив эффективного сдерживания и противодействия со стороны остальных. По этой причине конвент, который принял постановление об организации правительства, положил в основу его принцип четкого разделения законодательной, исполнительной и судебной власти, с тем чтобы ни один человек не являлся носителем более чем одной формы власти одновременно. Но между этими разными ветвями власти не устанавливалось никакого барьера. Лица, облеченные судебной и исполнительной властью, в получении своей должности оставались зависимыми от законодательной, а некоторые из них и заинтересованы в том, чтобы сохранять ее состав в дальнейшем. Поэтому если законодательная власть присвоит себе еще исполнительную и судебную функции, то, вероятнее всего, это не встретит оппозиции, а если и встретит, то вряд ли она будет эффективной, поскольку в этом случае законодатели смогут облечь свои решения в форму законодательного акта, и тогда они станут обязательными и для других ветвей власти. Таким именно образом они уже во многих случаях и принимали решения по вопросам, которые должны были быть оставлены для судебного разбирательства; так руководство исполнительной властью в течение всего времени сессии становится им привычным и знакомым. И делается это без всяких дурных намерений. Взгляды нынешних членов законодательных органов абсолютно честные. Вывести их за пределы их собственной сферы деятельности может лишь ловкость других людей или их собственная оплошность. И так, возможно, и будет продолжаться еще некоторое время, но не очень долго. Люди вскоре научатся извлекать пользу из обладания любыми правами и властью, которыми располагают или могут присвоить.
Вскоре обнаружится, что общественные деньги и свобода общества, которые должны находиться в руках трех институтов власти, но по оплошности оказавшиеся в руках лишь одного, являются источниками богатства и господства для тех, кто ими владеет. Здесь есть одна соблазнительная особенность: орудие и цель приобретения здесь соединяются. Будут деньги, будут и люди, говорил Цезарь, а будут люди, будут и деньги. Наша ассамблея также не должна быть обманута честностью своих собственных целей и делать отсюда вывод, что этими неограниченными возможностями никто никогда не будет злоупотреблять, потому что она сама не склонна злоупотреблять ими. Следует ожидать того времени, а оно недалеко, когда коррупция в нашей стране, как и в той, от которой мы происходим, охватит стоящих во главе правления и распространится от них на весь народ, когда они станут покупать голоса народа и заставят его заплатить себе полной ценой. Человеческая натура одинакова по обеим сторонам Атлантического океана, и она будет оставаться одинаковой при влиянии одних и тех же причин. Противостоять коррупции и тирании надо до того, как они завладеют нами. Лучше вообще не впускать волка в овчарню, чем надеяться на то, что сумеешь выдрать ему зубы и когти после того, как он туда войдет. Чтобы сделать эти соображения более убедительными, мы должны дополнительно заметить:
5. Что обычная легислатура может сама изменить конституцию. С прекращением созыва ассамблей появилась необходимость заменить их каким-то другим институтом, компетентным в обычных вопросах управления и способным сплотить все силы штата для продолжения сопротивления Великобритании. Поэтому были образованы конвенты, состоявшие из двух делегатов от каждого графства, собиравшихся вместе и образовавших одну палату по образцу бывшей Палаты горожан, место которых они и заняли. Первоначально на каждую сессию депутаты избирались заново. Но в марте 1775 г. они рекомендовали народу избирать конвент сроком на целый год. В апреле 1775 г. так и поступили, а в июле конвент постановил выбирать депутатов ежегодно в апреле месяце. Хорошо известно, что в июле 1775 г. отделение от Великобритании и установление республиканского правления еще никому и в голову не приходило. Поэтому нельзя сказать, что избранный по этому решению конвент собирался ради целей, которые совершенно определенно еще не существовали в умах тех, кто его принимал. В соответствии с ним на ежегодных выборах в апреле 1776 г. был избран конвент на этот год. Независимость и установление новой формы правления пока еще не были целью широких слоев населения. В феврале в виргинских газетах появился отрывок из памфлета «Здравый смысл»,{380} и к нескольким лицам попали экземпляры самого памфлета. Но сама идея еще не открылась в апреле народным массам, тем более нельзя сказать, что их настроение склонилось в ее пользу. Так что избиратели апреля 1776 г. думали о независимости и установлении республики не больше, чем законодатели июля 1775 г., и не могли намереваться облечь этих депутатов такого рода полномочиями или какими-либо другими, отличными от обычных полномочий законодателей. Насколько вообще временная организация управления была необходима для того, чтобы сделать наше сопротивление энергичным, настолько эта организация имела действенную силу. Но при своем создании конвент не получил никакой власти кроме той, что всегда давалась и дается каждой легислатуре. Поэтому он не мог совершить какой-либо акт, превышающий полномочия других легислатур. Если нынешняя ассамблея примет какой-нибудь закон и объявит его неотменяемым последующими ассамблеями, то такое заявление будет просто недействительно, а сам закон может быть так же отменен, как и все другие. Получив именно такие, и не большие, полномочия, делегаты конвента образовали правительство постановлением, озаглавленным «Конституция, или Форма правления». Оно не претендует на большую силу, чем другие, принятые на этой же сессии, постановления; это постановление не говорит, что вечно останется в силе и что его не смогут изменить последующие легислатуры; делегаты конвента не считали, что их власть превышает власть тех, у кого, как они понимали, были бы одинаковые с ними полномочия. О том, что они признавали возможность изменений этого документа, говорит не только отсутствие в нем каких-либо умолчаний о противном, но и их собственная практика, ибо тот же самый конвент в качестве Палаты депутатов на заседаниях Генеральной ассамблеи вместе с новым Сенатом осенью того же года принял акты, противоречащие этому постановлению о правлении, и каждая ассамблея с тех пор до нынешнего времени поступала таким же образом. Поэтому я могу с уверенностью утверждать, что сама конституция может быть изменена обычной легислатурой. Хотя, кажется, это мнение зиждется на самих основах здравого смысла, тем не менее некоторые люди утверждают обратное. 1. Потому, говорят они, что конвенты были наделены любыми полномочиями, необходимыми для оказания эффективного сопротивления Великобритании. Но чтобы этот аргумент стал более убедительным, они должны пойти дальше и сказать затем, что эффективное сопротивление Великобритании не могло быть оказано без установления формы правления постоянной и неизменяемой легислатурой, а это неверно. Сопротивление, которое раньше или позже должно было прийти к своему концу, не могло нуждаться в постоянном институте, а устройство правительства, улучшаемое по мере проявления его недостатков, могло точно так же оказывать эффективное сопротивление, как и не допускающее таких исправлений. Кроме того, ассамблеи, точно так же, как и конвенты, были наделены всеми полномочиями, необходимыми для организации сопротивления. Поэтому если эти полномочия включают право на создание формы правления в одном случае, то они включают их и в другом. Таким образом, ассамблеи, так же как и конвенты, могут формировать устройство правительства, то есть они могут изменять постановление об управлении. 2. Они настаивают, что, если конвент имел в виду, что этот документ должен изменяться так же, как и другие его постановления, они бы назвали его постановлением. Но они назвали его конституцией, что ex vi termini{381} означает «акт, стоящий над властью обычной легислатуры». Я отвечаю на это, что constitutio, constitutum, statutum, lex — взаимозаменяемые термины. Конституцией называется то, что создано правителем. Постановлением — то, что вновь повторено либо предписано императорами. Статутом называется то же, что и закон.[142] Конституция и статут были первоначально терминами гражданского права[143] и оттуда были введены церковными авторами в английское право. Так в 1-м параграфе 19-го статута, принятого в 25-й год царствования Генриха VIII,{382} конституции и постановления используются как синонимы. Термин конституция имеет много других значений в физике и политике; но в юриспруденции всякий раз, когда он применяется к любому акту легислатуры, он неизменно означает статут, закон или постановление, как и в данном случае. В таком случае никакого вывода об ином значении этого термина не может быть сделано из самого факта принятия такого названия акта: наоборот, мы можем заключить, что добавляя к нему еще и термин — синоним постановления или статута, делегаты и подразумевали, что это будет постановлением или статутом. Но какое значение имеет, что они имели в виду, если сами их полномочия отрицаются?
Если они намеревались сделать больше, чем на то имели право, давало ли это им нужные полномочия? Не название, а полномочия делают закон обязательным. Лорд Кок{383} говорит: «та статья 5-го статута, принятого в 11-й год царствования Ричарда II,{384} которая гласит, что никто не должен пытаться отменить любое принятое в то время постановление, отменена и лишена силы, поскольку такое ограничение противоречит юрисдикции и власти парламента» (4. inst. 42) и далее: «хотя различные составы парламента пытались ограничить власть своих преемников, они все-таки не смогли осуществить этого на деле, поскольку последующий парламент всегда имеет полномочия отменить, приостановить, квалифицировать, толковать или аннулировать решения предшествующего парламента целиком или в любой части, несмотря на любые содержащиеся в нем слова об ограничении, запрещении или наказании; поскольку это принцип законов парламента: „последующие законы аннулируют принятые ранее законы, которые им противоречат“» (4 inst. 43).{385} — Для того чтобы избавиться от магии, якобы содержащейся в слове конституция, давайте преобразуем его в определение, которое дают ему те, кто думает, что оно выше силы закона; и давайте предположим, что конвент вместо того, чтобы заявить: «Мы, обычная легислатура, принимаем конституцию», заявил: «Мы, обычная легислатура, принимаем акт, превышающий полномочия обычной легислатуры». Не показывает ли это абсурдность подобной попытки? 3. Но, говорят они, народ согласился, и это дало легислатуре полномочия, превышающие закон. Действительно, народ не восстал против этого. Но было ли это время народных восстаний? Должно ли благоразумное согласие, данное в критический момент, истолковываться как поддержка любого незаконного действия, совершенного в это время? Кроме того, почему люди должны были восстать? На ежегодных выборах они избрали депутатов сроком на год, с тем чтобы те осуществляли обычную законодательную власть и руководили той великой борьбой, в которую они были вовлечены. Эти депутаты посчитали, что борьбу лучше всего можно будет вести с помощью организованного правительства. Поэтому они среди прочих законов приняли постановление о правлении. Они не предполагали назвать его бессрочным и неизменным. Они хорошо понимали, что не в их силах сделать его таким, что мы избрали их не для этого и что выбирали мы их тогда, когда мы и не думали о таких целях. Замышляйся нами неизменяемая форма правления, мы, может быть, выбрали бы и других людей. Поэтому у народа не было причин поднимать восстание. Но к каким опасным последствиям должен привести этот довод! Дает ли покорное подчинение колоний различным законодательным актам, изданным Великобританией в ранний период нашего существования, подтверждение этим актам и наделяет ли их властью народа настолько, чтобы сделать их неизменяемыми, а наше нынешнее сопротивление — ошибочным? Должен ли народ бунтовать по каждому случаю превышения власти легислатурой или его молчание должно истолковываться как наделение ее такой властью? Если так, то сколько уже восстаний должно было у нас произойти? Наверняка уж по одному на каждую сессию ассамблеи. Другие штаты Союза посчитали, что для того, чтобы сделать невозможным изменение формы правления обычными актами ассамблеи, народ должен делегировать лиц, наделенных особыми полномочиями. Соответственно они избрали специальные конвенты для создания форм правления и установления своих правительств. Тогда отдельные лица в нашем штате, придерживающиеся противоположного мнения, должны обладать нужной скромностью, чтобы предположить, что они, быть может, неправы, а остальная Америка — права. Но если даже есть только возможность их неправоты, если даже остается только правдоподобным сомнение относительно действительности постановления о правлении, не лучше ли устранить такое сомнение, дав этому постановлению такое основание, которое никто не будет оспаривать? Если они правы, нам нужно будет только лишний раз созвать конвент. Если неправы, то они подвергают нас опасности вообще не иметь никаких фундаментальных прав. Правда, сейчас не время обсуждать формы правления. Когда враг внутри нас, главная задача — изгнать его. А когда это будет сделано, когда воцарится мир и нам будет предоставлен досуг для укрепления в хороших формах тех прав, за которые мы проливали кровь, пусть же тогда никто не окажется настолько ленив, чтобы не затруднить себя еще немного и не устранить все сомнительное. Если требуется что-нибудь еще для того, чтобы убедить в целесообразности созыва конвента в надлежащее время для закрепления нашей формы правления, пусть это будет следующее соображение. 6. Что ассамблея обладает властью определять кворум своего собственного состава, который может осуществлять законодательную деятельность для нас. После установления новой формы правления она придерживалась «закона большинства», основанного как на обычном праве, так и общей справедливости.[144] Это естественный закон любого собрания людей, число которых не установлено каким-либо другим законом.[145] Некоторое время ассамблея для принятия закона продолжала требовать присутствия большинства своих членов. Но Британский парламент устанавливает свой собственный кворум; наши прошлые ассамблеи — свой собственный; а один прецедент в пользу власти сильнее, чем сто против нее. Поэтому Палата депутатов недавно проголосовала за то, чтобы во время нынешнего опасного вторжения сорок ее членов составляли кворум, необходимый для работы.[146] К этому ее побудило опасение, что иначе палата не сможет собраться. Но эта опасность не могла позволить ей называть такой состав палатой, каковой он и не является. И если она может установить один кворум, то может установить и другой — и так до тех пор, пока она не утратит своего основного характера представительного органа. Как только действие этого решения прекратится вместе с нынешним вторжением, возможно, будет дозволено возродиться старому правилу, поскольку сейчас в нем не усматривается ничего плохого. Однако право устанавливать свой собственный кворум было заявлено, и прецедент создан. С сорока членов кворум может быть снижен до четырех, а с четырех до одного: так от палаты до комитета, от комитета до председателя или спикера, — и таким образом введена олигархия или монархия под прикрытием форм, считающихся правильными. «Все плохие примеры извлекаются из хороших, но когда власть переходит к невежественным или менее добродетельным, новый пример подают не достойные и способные, а недостойные и неспособные». Поэтому, когда считают, что нет никаких законных препятствий к тому, чтобы ассамблея могла принять на себя всю власть — законодательную, исполнительную и судебную, и чтобы вся эта власть могла попасть в руки самой малой группки депутатов, нет сомнения в том, что народ скажет, — и его представители, пока у него есть честные представители, посоветуют ему это сказать, — что он не признает законными никакие акты, если они не рассмотрены и не одобрены большинством его депутатов.
Перечисляя недостатки конституции, было бы неправильно относить к ним то, что является всего лишь ошибками отдельных личностей. В декабре 1776 г., когда наше положение было весьма бедственным, в Палате депутатов было внесено предложение назначить диктатора, облеченного всей полнотой власти — законодательной, исполнительной и судебной, военной и гражданской, правом жизни и смерти, всей властью над нашей личностью и нашей собственностью. В июне 1781 г., снова в период бедствия, было повторено то же самое предложение, и не хватило всего лишь нескольких голосов для того, чтобы оно было принято.[147] Тот, кто вступил в эту борьбу из чистой любви к свободе и осознания своих попранных прав, кто решил пойти на любую жертву и пренебречь любой опасностью, чтобы восстановить эти права на прочной основе, тот, кто не намеревался отдавать свою кровь и имущество ради жалкой цели — замены одного хозяина другим, но хотел, чтобы власть, которая будет им управлять, находилась в руках многих людей, выбранных им самим, с тем чтобы никакая дурная воля одного человека не смогла в будущем угнетать его, — тот должен быть поражен и охвачен негодованием, когда ему сообщат, что значительная часть этих многих избранных им людей замышляла передать всю власть в одни руки и передать его самого из подданства ограниченного в своих правах монарха монарху деспотическому. Как должны быть поруганы и сведены на нет все его усилия и жертвы, если окажется возможным одним-единственным голосованием повергнуть его к стопам одного человека! Ради бога, скажите, откуда у них такие полномочия? Неужели они исходят из наших древних законов? Но такие законы не могли быть изданы. Может быть, из каких-то принципов нашей новой конституции, выраженных недвусмысленно или подразумеваемых? Но каждая строка конституции по своей букве и духу этому полностью противоречит. Ее основной принцип состоит в том, что штат должен управляться как республика. Конституция предусматривает республиканское устройство, запрещает под именем прерогативы отправление всякой власти, не установленной законом. На этой основе базируется вся система наших законов; скрепляя их воедино, конституция устанавливает, что они должны либо действовать все вместе, либо вовсе перестать существовать. Она не предусматривает никаких обстоятельств, — и не допускает, что таковые могут возникнуть, — при которых действие хотя бы одного из законов может быть приостановлено. Наши древние законы ясно говорят, что те, кто сами являются ничем иным, но лишь депутатами, сами не должны делегировать другим лицам полномочий, которые требуют здравого суждения и честности при их исполнении. Или, быть может, такое предложение было внесено на голосование на основе предполагаемого у его авторов права покидать свой пост в час беды? Те же законы запрещают покидать этот пост даже при обычных обстоятельствах и тем более — передавать власть в другие руки и другим институтам без обращения к совету с народом. Законы никогда не допускают и мысли, что полномочия, подобно овцам или иному домашнему скоту, можно передать из рук в руки, не обращаясь к собственной воле народа. — Разве все это проистекало из необходимости? Когда необходимость требует роспуска правительства, она не передает его полномочия олигархии или монархии. Необходимость возвращает обратно в руки народа всю власть, которую он прежде делегировал, и предоставляет людям возможность действовать как индивидам самим по себе. Лидер может предлагать себя, но не навязывать себя или быть навязанным народу. Тем более нельзя обязать народ подставлять свою шею под его меч, подчинять свою жизнь его воле и капризу. Необходимость, которая может привести к последствиям такого огромного значения, должна быть по крайней мере осязаемой и непреодолимой. И все же в обоих этих случаях, когда у нас такие опасения были или нам их внушали, ход событий эти опасения опроверг. Это было опровергнуто также предшествующим опытом наших штатов-братьев, некоторые из которых даже побороли еще большие трудности, не отказываясь от своих форм правления. Когда это предложение было сделано в первый раз, Массачусетс, чтобы продержаться при вторжении, счел вполне приемлемой даже форму правления комитетов. Но в то время, когда это предложение у нас выдвигалось, к нам еще никто не вторгался. Когда же такое предложение было сделано во второй раз, то вслед за Массачусетсом в Род-Айленде, Нью-Йорке, Нью-Джерси и Пенсильвании республиканская форма правления уже была признана способной провести их через самые суровые испытания. Неужели в одном только нашем штате оказалось так мало достойного, что страх должен был вселиться в сердца людей, стать движущей силой их действия и основой правления? Сама по себе мысль об этом была бы предательством по отношению к народу, изменой всему человечеству. Ибо, оставляя цепи навеки скованными и головы — склоненными, люди давали бы угнетателям доказательство неспособности республиканского правительства защищать свой народ от беды во время нависшей опасности, о чем они раструбили бы на весь мир. Те, кто считает себя вправе передавать бразды правления по своему желанию, должны быть уверены, что стадо, которое они отдают во власть бича и топора диктатора, сложит свои головы на плаху по первому его кивку. Но если наши ассамблеи считали народ таким смиренным, я надеюсь, они заблуждаются в отношении его характера. Я придерживаюсь мнения, что вместо укрепления и стимулирования правительства — с целью добиться больших результатов с его помощью при существующих трудностях — управление следовало бы передать пусть хоть плохо работающему механизму комитетов управления графств, пока не будет созван конвент и снова ритмично не заработают правительственные колеса. И в какой жестокий момент было вызвано это замешательство, была подвергнута испытанию приверженность наших соотечественников республиканскому строю! Те из сторонников этой меры, кто вдохновлялся благими намерениями (а таких среди них было большинство, я знаю этих людей лично, был их соратником в борьбе за общее дело и часто убеждался в чистоте их принципов), обольщались в своем суждении примером античной республики, положение и строй которой были совершенно иными. Они искали подобный прецедент в истории Рима — единственно, где его и можно было найти, и где он также в конце концов доказал свою фатальность. В качестве примера они взяли республику, раздиравшуюся мятежами и острейшей борьбой враждующих группировок, где правила жестокая бесчувственная аристократия, правила народом ожесточившимся, доведенным до отчаяния нищетой и несчастьями, волнения которого в тяжелейших условиях можно было усмирить только всемогущей рукой одного деспота. Поэтому их конституция допускала установление власти временного тирана, называя его Диктатором, и этот временный тиран, после ряда прецедентов, превратился в постоянного. Они неправильно отнесли этот прецедент к народу, мягкому по своему характеру, терпеливому в испытаниях, единому в стремлении к общей свободе, приверженному к своим вождям. Но если конституция Римского государства позволяла его сенату вручать все свои права воле одного человека, разве отсюда следует, что ассамблея Виргинии обладает таким же правом? Какая статья нашей конституции дополнительными оговорками, касающимися не предусмотренных другими статьями случаев, заменяет в этом отношении римскую конституцию? Или здесь возможен переход ad libitum{386} к любой другой форме правления, к тому, чтобы нами управляли прецеденты? А для какого угнетения нельзя найти прецедента в этом мире ballum omnim in omnia?{387} — В поисках фундамента этого предложения я не смог обнаружить ничего, что хотя бы отдаленно напоминало справедливость или здравый смысл, а кроме того, обнаружился тот изъян, о котором я говорил уже раньше: поскольку между законодательной, исполнительной и судебной властью нет никакого барьера, легислатура может захватить все в свои руки. Но захватив все и обладая правом устанавливать свой собственный кворум, она может снизить его до одного человека, назвав его председателем, спикером, диктатором или любым другим именем, какое ей заблагорассудится. — Наше положение поистине опасно, и, я надеюсь, мои соотечественники осознают это и прибегнут, когда потребуется, к должному средству, каковым явится созыв конвента для утверждения конституции, устранения ее недостатков, ограничения различных ветвей власти определенным законами, которые, когда эти власти преступят их своими актами, сделают последние недействительными. Конвент устранит необходимость аппеляции к народу или, если сказать иначе, восстания по каждому случаю нарушения прав народа, дабы не создавалось опасности, что покорность будет истолкована как его готовность от этих прав отказаться.