В глазах всего мира Жюль Верн, добровольно похоронивший себя в амьенской глуши, очень скоро превратился в «путешественника, который никогда не покидает своего кабинета». Сам писатель охотно поддерживал эту легенду. И все же каждую весну в нем просыпалась неукротимая тоска по морю, и каждое лето он покидал свое почти отшельническое уединение и отправлялся в Ле Кротуа.

Маленький «Сен Мишель», превратившийся в грозный военный корабль, покинул своего хозяина: он был сожжен пруссаками во время перемирия. После войны усилиями Сандра, Альфреда и все того же старого плотника из Ле Кротуа был рожден новый «Сен Мишель», получивший, как коронованная особа, прозвище «Второй». Он так же верно служил своему хозяину, каждый год храбро отправляясь в открытое море.

Но Жюля Верна обуревали гордые замыслы. Он мечтал уже не о каботажных плаваниях, но о далеких путешествиях. Наряду с людьми такими же героями его романов все чаще становились корабли: яхта «Дункан» лорда Гленарвана, «Форвард» капитана Гаттераса, «Наутилус», шлюп «Благополучный», построенный колонистами острова Линкольн своими руками, даже «Анриетта», купленная Филеасом Фоггом, — сколько любви вложил Жюль Верн в описание этих — таких различных — кораблей! Ведь каждый из них был его собственным судном, хотя бы в мечтах, и каждым из них командовал капитан Верн.

И когда грянул час славы и золотой дождь обрушился на плечи писателя, сделав возможными самые затаенные мечты, только одно магическое слово «корабль», как и в детстве, волновало его. Ведь в своем кабинете он бережно хранил потрепанный журнал, где на первой странице каллиграфическим почерком было выведено: «Судовладелец и капитан Жюль Верн».

Жюль был терпелив: он ждал, он присматривался, он выбирал. И случай наконец представился — и какой случай!

...Это была одна из лучших в мире яхт, построенная по заказу бельгийского короля Леопольда I и только из-за его смерти перешедшая в другие руки. Корабль был настоящим красавцем. Построенный в Нанте, родном городе Жюля Верна, прославленными инженерами-судостроителями, он имел железный корпус длиной в 53 метра, и его водоизмещение равнялось 67 тоннам. Белая, сильно наклоненная назад труба и две мачты придавали ему необыкновенное изящество. Паровая машина мощностью 25 сил позволяла развивать скорость 9-11 узлов (17-20 километров в час). Кают-компания была отделана красным деревом, остальные каюты — светлым дубом.

— На этом судне мы сможем совершить путешествие вокруг света, — сказал Жюль своему брату, когда они осматривали новое приобретение. Жюль Верн вступил во владение кораблем в 1876 году и дал ему название «Сен Мишель III». Первые годы корабль «капитана Верна» делал только каботажные рейсы. Позже, когда место на мостике занял капитан Оллив, старый земляк писателя, плавания стали более далекими. «Сен Мишель» крейсировал у берегов Португалии, Испании, Бельгии, Голландии, Англии, Шотландии, Ирландии, Дании, Швеции, Норвегии, даже Исландии. «Великий романтик на море», обычно писали газеты, и каждый маленький порт надеялся, что корабль Жюля Верна его посетит...

Когда-то писатель использовал морские путешествия для работы. Теперь на борту своей яхты он лишь отдыхал и мечтал, зная, что в тишине кабинета его ждет старая конторка, стопка аккуратно нарезанной бумаги и связка тонко очиненных карандашей.

В 1884 году Жюль Верн впервые почувствовал себя очень усталым. Нужно было сделать большой перерыв в работе. Прогулка вдоль побережий не казалась уже достаточной, большие моря и дальние страны снова, как в юности, стали манить стареющего писателя. Ему только что исполнилось пятьдесят шесть лет; еще не поздно было совершить кругосветное путешествие.

Плавание это превратилось в ряд триумфов. В честь знаменитого писателя местные власти устраивали приемы и чествования, высылали за ним экипаж, украшенный цветами, говорили речи и произносили тосты. Изрядно утомленный путешественник спешил к Суэцкому каналу, но каждый город Европы и Африки желал его видеть. Пройдя через Гибралтар, корабль долго блуждал по средиземноморским портам, пока наконец не добрался до Италии. В Чивита-Веккья писатель решился на время покинуть свой корабль и побывать в Риме, Флоренции и Венеции. Венецианцы устроили ему встречу, похожую на фантасмагорию. Город был иллюминован, балконы и карнизы — украшены светящимися транспарантами. «Эввива Джулио Верне!» — кричала толпа. Маленькая девочка поднесла герою празднества лавровый венок...

Однако внезапно заболела жена писателя, сам он чувствовал себя очень плохо, и муж и жена решили возвратиться в Амьен по железной дороге. Путешествие было прервано — на время. Писатель никак не предполагал, что это его плавание будет последним...

...8 февраля 1885 года, в день рождения Жюля Верна, в доме на Лонгевилльском бульваре был устроен костюмированный бал. У входа висела большая афиша «Гостиница для путешественников вокруг света. Разрешается бесплатно пить, есть и танцевать». Хозяин был одет трактирщиком, хозяйка — трактирщицей; они несли огромный котел с вареными овощами и большими ложками раздавали угощение желающим. На галерее был организован настоящий великолепный буфет. Гости были одеты китайцами, русскими, неграми, американцами, шотландцами, турками, арабами, испанцами, индийцами... Все народы мира окружали творца «Необыкновенных путешествий»!

И, однако, Жюль Верн не чувствовал себя счастливым. «Моя жизнь заполнена, — писал он в одном письме, — для скуки не остается места. Это почти все, чего я желаю». Что означает это загадочное «почти»?

Это написано в разгар суматохи, последовавшей за постановкой пьесы «Вокруг света в восемьдесят дней».

Видимо, не так легко давалось «амьенскому отшельнику» его вынужденное одиночество. И если Амьен был для него необитаемым островом, где он хотел укрыться от бушующего океана реакции, то рев этой свирепой бури все время стоял у него в ушах...

Конечно, Жюль Верн не остался тем прекраснодушным мечтателем, каким был четверть века назад. Он мог еще сказать: «Добро уже не безоружно, за него сражалась Парижская коммуна!» Но он помнил: мертвые коммунары молча спят во французской земле, а живые гибнут в Новой Каледонии или изгнаны из родной страны и рассеяны по всему свету...

Что мог он сделать один в этой «республике без республиканцев»? Что он противопоставит программе победившей буржуазии, откровенно провозгласившей: «Обогащайтесь, господа!»

Слово «республика» было запретным. Даже когда в конституции было записано, что Франция является республикой, этот параграф прошел большинством лишь в один голос. Президентами были монархист Мак-Магон, бывший маршал Наполеона III, и республиканец Карно, торговавший орденами и вынужденный вследствие этого выйти в отставку. За власть боролись три монархические партии: легитимисты во главе с графом Шамбор, внуком Карла X, орлеанисты, выдвигавшие своим претендентом на трон графа Парижского, внука Луи-Филиппа, и бонапартисты. Их влияние оспаривала партия людей, гордо именовавших себя «оппортунистами». В эти годы на весь мир прогремело слово «панама» — скандальная спекуляция акциями Панамского канала, в которой оказались замешанными министры, сенаторы, депутаты и другие высокопоставленные деятели Франции, уличенные во взяточничестве, мошенничестве и воровстве...

В эти годы Жюль Верн пишет три романа: «Матиас Шандорф» — о венгерском революционере, борющемся за свободу своей родины, «Север против Юга», посвященный междоусобной войне в Соединенных Штатах за освобождение негров, и «Путь во Францию».

Наталис Дельпьер, герой последней книги, простой французский солдат. Но он не только патриот своей родины. Подобно Лафайету, герою Великой французской революции, он сражался в Америке на стороне восставших, «видел генерала Вашингтона — гиганта ростом в 5 футов 11 дюймов, с большими руками, большими ногами, в голубом мундире с лосиными отворотами и черной кокардой на шляпе», как с величайшим уважением к герою освободительной войны рассказывает сам Дельпьер. Он участвовал в бою при Йорктауне, где лорд Корнуэлс, английский главнокомандующий, сдался Вашингтону вместе со всей армией. Позже Наталис Дельпьер, уже в рядах французской армии, принимал участие в знаменитой битве при Вальми, решившей судьбу молодой республики...

Разве мог Жюль Верн в эти тяжкие годы яснее выразить свои политические взгляды, чем он сделал это в своих книгах?

В эти же годы вспыхнула ослепительным светом звезда прославленного генерала Буланже.

«Бравый генерал» — звали его солдаты, среди которых он был популярен за то, что, будучи военным министром, улучшил питание армии, запретил смотры по воскресеньям и разрешил праздничные отпуска. Во французской энциклопедии он очень деликатно характеризован несколько иначе: «всеобщий любимец, и французских женщин в особенности». Но особенно бравым генералом он не был, хотя участвовал в нескольких колониальных войнах и во время франко-прусской войны был в войсках, оборонявших Париж. Зато он был хорошим администратором и укрепил французскую армию, введя усовершенствованные лебедевские винтовки и мелинитовые снаряды.

Все недовольные существующим порядком объединились, сделав его политической фигурой. По всей стране распространялись портреты Буланже и стихи, написанные в честь «генерала-рыцаря». В нем видели «мстителя немцам за поражение Франции» и «спасителя отечества». Обманутые его громкими фразами, к буланжистам, его сторонникам, примкнули даже некоторые крайне левые. Но на самом деле Буланже втайне готовил на деньги крайней монархистки герцогини Юзес восстановление режима Наполеона III, с графом Парижским в качестве президента.

«Любезному рыцарю» очень нравилась отведенная ему роль, которую он играл несколько театрально. Тайно он посещал Париж, где появлялся в синих очках, сильно прихрамывая и опираясь на суковатую палку... Но генерал был боязлив: он не решался открыто объявить свою политическую программу, остерегался решительных действий и не смел произвести государственный переворот. Больше того — он не отличался и личной храбростью: когда премьер-министр Флоке, глубоко штатский человек, вызвал его на дуэль и тяжело ранил воинственного «бравого генерала», не умевшего даже держать в руке шпагу, вся популярность Буланже исчезла, растаяв словно туман под лучами утреннего солнца!

И вот в эти смутные дни, наперекор темным закулисным махинациям прожженных парламентских дельцов, Жюль Верн впервые вступил на политическую арену, выдвинув свою кандидатуру в муниципальные советники города Амьена, ставшего его второй родиной!

Какую политическую программу мог выдвинуть знаменитый писатель, которому исполнилось шестьдесят лет? И читатели его книг, и избиратели — а они тоже были его читателями — знали, что он не с монархистами и не с оппортунистами. Но выборы не были национальными: это были выборы в «коммуну города Амьена», по французской терминологии. И Жюль Верн выступил со своей собственной политической платформой, которую он озаглавил: «Амьен — идеальный город»...

За несколько лет до этого Жюль Верн напечатал брошюру под тем же названием. Это был доклад, сделанный им в Амьенской академии — старейшем научном обществе Пикардии. Позже все свои идеи о городах будущего он изложил в романе «Пятьсот миллионов бегумы», где в образе города-сада Франсевилля он воплотил свои самые затаенные мечты.

«...Утопая в зелени олеандровых и тамариндовых деревьев, город живописно раскинулся у подножия Каскад-Маунта, купая свои одетые в мрамор набережные в мягко набегающих волнах Тихого океана... Путешественника, очутившегося в этом городе, вероятно, поразили бы необыкновенно цветущий вид жителей и какое-то праздничное оживление, царящее на улицах...

...Для получения права жительства в Франсевилле необходимо представить рекомендацию или отзыв, иметь любую полезную профессию, связанную с какой-либо областью промышленности, науки или искусства, и дать обязательство соблюдать законы города. Праздное существование в Франсевилле не допускается...»

Со скрупулезной точностью, столь характерной для французских утопистов, Жюль Верн в десяти параграфах формулирует основные принципы, по которым создан этот город будущего. Он регламентирует разбивку цветников и газонов перед домами, число этажей, материал (полый кирпич, бывший новинкой в те годы), устройство крыш и фундамента, расположение кухни и хозяйственных помещений, число лестниц и лифтов, планировку и отделку комнат (керамическими плитками), даже мебель, драпировки и постельное белье...

Столь же тщательно разработана и общая планировка города — ширина улиц и бульваров, расположение скверов, «украшенных копиями скульптур великих мастеров, пока художники Франсевилля не создали своих произведений, достойных этих великих творений», музеи, библиотеки, школы, спортивные площадки, городские прачечные, больницы, профилактические медицинские пункты.

«Нет нужды говорить, — утверждает писатель, — что дети с четырехлетнего возраста в обязательном порядке приучаются к физическим и умственным упражнениям, которые развивают их телесные и духовные силы. Их приучают к такой безукоризненной чистоте, что пятно на платье считается у них настоящим позором...»

В романе «Пятьсот миллионов бегумы» годом основания Франсевилля назван 1872 год, хотя писалась книга в 1879 году. Если бы осталась жить Парижская коммуна и Франция превратилась в федерацию коммун, как мечтали друзья писателя Паскаль Груссе, Луиза Мишель, Элизе Реклю, подобными Франсевиллю городами расцвела бы родина писателя в следующем же году после великого семьдесят первого...

Все это были лишь утопические мечты. Могли ли они стать политической программой в захолустном Амьене, живущем еще монархическими традициями королевской Франции, в городе, где решающую роль играли буланжисты, открыто готовящиеся к въезду в столицу графа Парижского на белом коне? Кто из землевладельцев, фабрикантов, торговцев, имевших избирательные права в Амьене, мог поверить в политическую программу, ставящую перед народом задачу построить Город Солнца?

Жюль Верн был живой достопримечательностью Амьена. Но как политический деятель?.. У него не было ни врагов, ни даже противников. Над ним просто смеялись. И на муниципальных выборах в мае 1888 года шестидесятилетний писатель потерпел поражение. Но, может быть, это было к лучшему? Это было крушение еще одной, и, вероятно, последней иллюзии...

Амьенская жизнь Жюля Верна была совсем иной, чем в столице, где он знал весь Париж. Стареющий писатель жил очень уединенно, вдали от центра, на самой окраине.

Массивный двухэтажный дом выходил своим фасадом на широкий двор. Позади дома лежал сад, тянувшийся вдоль Лонгевилльского бульвара. Высокая каменная стена отгораживала сад от взоров прохожих. Для того чтобы попасть в дом, нужно было или позвонить в большой медный колокол у главного входа, или войти в маленькую калитку со стороны улицы Шарля Дюбуа.

Посетителю, входящему со двора, нужно было пройти через большую оранжерею и через просторную гостиную с широкими окнами, чтобы попасть в кабинет писателя.

Кабинет этот помещался во втором этаже большой круглой башни, возвышавшейся над одним из углов дома. Обстановка его была простой: узкая железная кровать, тяжелое кожаное кресло, большой круглый стол и старенькая конторка, за которой были написаны почти все романы Жюля Верна. Украшением комнаты были два бюста на каминной полке: Мольера и Шекспира.

Дверь налево вела из кабинета в библиотеку. На простых полках теснились тысячи книг, на стенах в строгом порядке были развешаны портреты знаменитых ученых и путешественников, а в отдельном шкафу помещались переводы сочинений Жюля Верна: сотни томов разного формата на многих языках мира. У окна стоял очень старый рояль, ровесник дней Великой французской революции.

День старого Жюля Верна был строго размерен, и раз заведенный порядок никогда не нарушался. В пять часов утра — и летом и зимой — он уже был на ногах. Легкий завтрак, всегда один и тот же: немного фруктов, сыр, чашка шоколада — и писатель уже за своей старой конторкой. В восемь часов в первом этаже начиналось движение — это вставала жена писателя. В девять часов супруги садились за утренний завтрак. После завтрака Жюль Верн уже не писал ничего нового, лишь начисто переписывал свои черновики, отвечал на письма, принимал посетителей.

Когда морской колокол на дворе отбивал восемь склянок, сигнализируя о наступлении полудня, Жюль Верн брал шляпу и, какова бы ни была погода, выходил на прогулку.

Он шел, сильно хромая, тяжело опираясь на палку — тоже своего рода достопримечательность: это был подарок группы английских школьников, поклонников, его «Необыкновенных путешествий», вырезавших на ней свои имена. «Мы очень счастливы, что можем послать Вам эту палку с подписями, которые покажут Вам, каким уважением Вы пользуетесь со стороны многих тысяч мальчиков Великобритании, — писали они в своем письме старому писателю. — У нас, конечно, никогда не бывает денег в кармане. Вы это знаете. Но наш подарок не должен быть оценен по его стоимости. Мы знаем, что для Вас дороже всего большое количество участников нашей складчины...»

От перекрестка писатель поворачивал на улицу Порт-Пари, где некогда находились Парижские ворота средневекового Амьена; затем следовал новый поворот, на улицу Виктора Гюго, и перед ним открывался великолепный силуэт Амьенского собора, чуда готического искусства XIV века. А далеко внизу, как серебро, блестела Сомма, вместе с притоками Арне и Селль образующая многочисленные каналы в нижней части города.

Ровно в половине первого Жюль Верн появлялся в большом зале библиотеки Промышленного общества.

Тут на столе уже лежали приготовленные свежие газеты. И большое кресло, которое никто не смел занимать, было подвинуто: летом — к окну, зимой — к камину.

С карандашом и записной книжкой в руках писатель просматривал газеты, журналы, бюллетени и отчеты разных научных и географических обществ. Иногда раньше, но никогда не позже пяти часов он захлопывал свою записную книжку и кружным путем возвращался домой.

Два раза в неделю Жюль Верн посещал заседания Амьенской академии, действительным членом которой он был. Иногда писатель вместе с женой ходил в театр, но это бывало редко: в пять часов для него уже начинался вечер, в восемь он уже спал.

Эта размеренная жизнь, которая иному показалась бы скучной, была идеальным условием для работы, а работа для Жюля Верна была жизнью.

«У меня потребность работы, — говорил Жюль Верн посетившему его итальянскому писателю де Амичису. — Работа — это моя жизненная функция. Когда я не работаю, то не ощущаю в себе никакой жизни».

Да, работа была для него не только необходимостью, она была его основной жизненной страстью. Именно она и составляет подлинную биографию писателя.

Анекдоты и легенды окружали писателя при жизни, заслоняя от читателей его подлинное лицо. Но он не сердился, не протестовал, только улыбался. Скромный, пожалуй даже скрытный, он никогда не говорил о себе.

Одни считали его неутомимым путешественником, суровым капитаном дальнего плавания. Другие утверждали, что он никогда не покидал родного города и все его романы списаны с книг знаменитых географов и исследователей. Третьи уверяли, что Жюль Верн никогда не существовал, что это просто коллективный псевдоним, под которым пишет целое географическое общество.

И постепенно в умах современников укоренялась легенда о писателе, который только по книгам изучает другие страны и совершает необыкновенные путешествия лишь в мечтах.

После смерти Жюля Верна торопливые биографы из этих легенд сложили историю его жизни.

Каждая страна создала своего собственного Жюля Верна: Франция — легкомысленного балагура, Германия — добросовестного популяризатора, дореволюционная Россия — прекраснодушного мечтателя, Италия — двуличного, хитрого интригана, искателя приключений. Наконец, в последнее время появился предприимчивый деляга — американский Жюль Верн.

И, однако, помимо их всех, существует подлинный Жюль Верн, проживший уже больше столетия (его первое произведение было опубликовано в 1851 году), тот самый, кого Менделеев назвал «научным гением», а Лев Толстой «удивительным мастером», тот, кого десятки ученых, изобретателей, путешественников считали своим вдохновителем.