Все, что рассказано выше, — лишь великолепная декорация, изображающая парадный фасад чудесного фантастического дворца. Но за этим раскрашенным холстом были полутемные кулисы, где кипела незаметная, но тяжелая работа людей, готовящих пышное и блестящее представление.

Его рабочий кабинет в павильоне был обставлен со спартанской простотой: большой белый деревянный стол, около стола — два стула, на камине — книги, рядом — железная кровать. Это скорее походило на мастерскую ремесленника, чем на кабинет модного писателя.

В одном жилете, без галстука, он работал с наслаждением, со страстью по двенадцать — пятнадцать часов в сутки. Перо скользило без усилий. Писал он на особой бумаге большого формата, которую ему присылал один лилльский бумажный фабрикант, его поклонник. Он покрывал широкие листы своим крупным, быстрым, легким почерком, изобилующим прописными буквами, появляющимися в неожиданных местах. Рукописи его были почти без знаков препинания — это было делом секретарей: расставлять знаки, снижать буквы и уничтожать повторение слов.

Он любил гостей и шум толпы. Но, когда он уединялся в рабочем кабинете, никто не должен был ему мешать. И, если с его разрешения к нему заходил посетитель, Дюма протягивал левую руку и не переставал писать даже во время разговора. Точно в назначенное время ему приносили завтрак на круглом столике. Не вставая со стула, он быстро ел, запивая острые блюда, которые он так любил, сельтерской водой, несмотря на гомерические излишества своих героев, Дюма был очень воздержанным человеком: он не курил, не пил ни вина, ни даже кофе.

Он был одним из самых талантливых каллиграфов Франции, и его почерком восхищались знатоки. Романы он писал на голубой бумаге (все того же лилльского фабриканта), пьесы и статьи — на розовой, стихи — на желтой. Драмы писались специальным почерком рондо, причем он сочинял их не за своим рабочим столом, а лежа на кровати, опираясь локтем о подушку.

Он работал без устали — как машина, как огромное литературное предприятие. Его останавливали лишь приступы страшной лихорадки. Но и тогда он был не болен — лишь побежден. Стуча зубами, он ложился на кровать, ощупью брал стакан с лимонадом, поворачивался лицом к стене и, по его собственным словам, «входил в свою лихорадку».

Горделиво признавая наличие у себя помощников и сотрудников, Александр Дюма считал себя — и не без оснований — единственным автором своих произведений.

«Как вы могли поверить этой популярной басне, — писал он в письме старику Беранже, — покоящейся всего лишь на авторитете нескольких неудачников, постоянно старающихся кусать пятки тех, у кого имеются крылья? Итак, вы могли поверить, что я завел фабрику романов, что я, как вы выражаетесь, имею рудокопов для обработки моей руды! Дорогой отец, единственная моя руда — это моя левая рука, которая держит открытую книгу, в то время как правая работает по двенадцати часов в сутки. Мой рудокоп — это воля к выполнению того, чего до меня ни один человек не предпринимал. Мой рудокоп — это гордость или тщеславие (как хотите), чтобы одному сделать столько, сколько делают все мои собратья-романисты, вместе взятые, — и притом сделать лучше... Я совершенно один! Я не диктую. Я все пишу самолично».

Постоянные толки о сотрудниках Дюма были действительно очень часто местью его врагов, завистников и недоброжелателей. Первым из них был де Мерикур, пустивший по свету легенду о том, что почти все романы Дюма написаны чужими руками. И эта легенда так живуча, что и сейчас, спустя столетие, приходится ее опровергать. Любопытно, однако, что именно главный обвинитель должен был бы сам сидеть на скамье подсудимых. В 1847 году Пьер Мазерель, сотрудник де Мерикура, выпустил книгу «Исповедь одного биографа. Предприятие Эжень де Мерикур и К°». В ней он рассказал о том, что даже памфлет, направленный против Дюма, был написан вместе с сотрудниками «Торгового дома Мерикур».

Профессор Огюст Маке, неоднократно судившийся с Дюма по вопросу об авторстве, которому молва приписывала создание и «Трех мушкетеров», и «Графа Монте-Кристо», писал своему мэтру:

«Пока я жил на свете, я был чрезвычайно счастлив и крайне польщен честью числиться сотрудником и другом самого блестящего из французских романистов».

Роман «Прекрасная Габриэль», написанный Маке после окончательной ссоры с Дюма и переведенный на русский язык, может служить лучшим оправдательным документом в пользу Дюма: ни одно из произведений, написанных его сотрудниками самостоятельно, никогда не достигало — и далеко! — уровня романов, выпущенных «фирмой Александр Дюма»!

Обычно Дюма приглашал своих сотрудников в отдельный кабинет первоклассного модного ресторана и угощал их фантасмагорическим ужином. Когда столы были убраны, за кофе (которого писатель не пил) и сигарами Дюма, воодушевляясь, рассказывал друзьям какую-нибудь романтическую повесть, а они должны были потом, распределив главы между собой, изложить ее на бумаге. Этот устный черновик имел для писателя огромное значение. Все словечки, рождающиеся при устном рассказе, все жесты, весь динамический стиль повествования, все мелодраматические эффекты, появляющиеся иногда лишь на мгновение, — все вновь возникало перед автором, когда он, после того как роман был написан и отдельные части сведены вместе, брал огромный карандаш и мастерской рукой проходился по рукописи. Он вычеркивал отдельные сцены, писал новые, правил слишком причесанный стиль своих сотрудников и там, где нужно, вписывал маленькие сценки, которые, как бенгальским огнем, освещали изнутри все произведение.

Так рождались романы, где в каждой строчке была видна неповторимая индивидуальность Дюма, кто бы ни помогал ему над ними работать. И верным было мнение современников писателя: «Маке был только каменщиком, Дюма же — архитектором...»

Признать Дюма подлинным автором почти всех подписанных его именем романов мы должны даже тогда, когда он использовал (частью по-своему) готовые образы и широко черпал материал из чужих произведений — ведь бродячие сюжеты всегда считались ничьей собственностью, пока они не попадали в руки гениев или просто талантливых людей. А что Дюма был талантлив, не отрицали даже его враги.