Но вот звучит усиленная мегафоном команда окончательно прощаться с родными и вставать в колонну. Однако вместо построения начинается полная неразбериха. Примерно так я себе и представляю эвакуацию, о которой мне рассказывает иногда Лида. И всякий раз в ее глазах вспыхивает ужас. Ведь она отстала от эшелона, но мир не без добрых людей…

Пионеры мечутся, родители суетятся, вожатые нервничают, поднимают над головами таблички с номерами отрядов и устраивают первую перекличку, отмечая присутствующих галочками в списках и проверяя путевки. Иногда вместо ребенка отвечает басом папаша, выглядит это смешно. Некоторые дети исчезают в непонятном направлении.

– Вдовин Алик?! Путевка в наличии. А сам-то он где?

– Его мама на вокзал в уборную повела…

– Нашли время! – волнуется новенькая, еще неопытная и всего боящаяся вожатая. – Сидоров Костя… Куда девался Сидоров?

– Не психуй! – успокаивает бывалая воспитательница. – Самопривоз. Завтра. Родители предупредили. Вот же, сбоку написано.

О это предотъездное прощание! Некоторые октябрята ревут в голос, словно их отправляют на съедение к Бабе-яге. Родители сперва прячут слезы, потом и у них на лицах появляется отчаяние, переходящее в решимость немедленно, несмотря на потраченные деньги, увезти рыдающее чадо домой и больше никогда не отдавать ребенка в ужасный лагерь. Я смотрю на все это с улыбкой. Мне, с младенчества привыкшему к яслям и детскому саду, выезжавшим за город на три летних месяца, 24 дня пионерской смены кажутся семечками, хотя и я, будучи мал, порой смахивал с глаз скупую слезу расставания. У кого-то тем временем рыдания переходят в истерику, предки ищут по карманам валидол, а он, между прочим, по вкусу точь-в-точь как мятные таблетки «Холодок».

И тогда мегафон в руки берет Анаконда.

– Товарищи родители, – говорит она строгим, как у диктора Нонны Бодровой, голосом. – Не усугубляйте ситуацию! Не идите на поводу у детей, они через два часа будут за стрекозами бегать! Не накаляйте без причины психическую обстановку, не мешайте построению, отойдите в сторону, проявите сознательность!

Конечно, в лагере за стрекозами никто не гоняется, так как поймать их практически невозможно. А вот майские жуки и бабочки – другое дело. Но повелительный тон действует, успокаивая ребят и взрослых, которые, словно очнувшись, уже не куксятся вслед за отпрысками, а отсылают их в строй уговорами и подзатыльниками.

– Ну вот – другое дело! – Голос начальницы добреет. – Ла-а-агерь! Слу-ушай мою команду: на посадку в электропоезд ша-агом марш!

Мы организованно чешем на платформу. Первый отряд идет во главе с рослым крепким вожатым и суровой плечистой воспитательницей, таких подбирают специально, так как им приходится командовать пацанами под метр семьдесят, с очевидной первой растительностью на лице. А что делать: акселерация, как пишут в журнале «Здоровье». Да и у иных первоотрядниц, скажу прямо, концы пионерского галстука уже не висят, а лежат на груди… У наших девчонок спереди пока только медицинские прыщики.

В конце колонны семенят, едва поспевая за воспитательницей, вчерашние первоклашки, маленькие, смешные, с круглыми от новых впечатлений и влажными от слез глазами. Я был таким же… И никакая в мире сила меня уже не сделает снова маленьким. Никогда!

Замыкают шествие физкультурник, видимо, чтобы догнать того, кто решится в последний момент сбежать домой, и медсестра с чемоданчиком, на котором нарисован красный крест в белом круге, как у доктора Айболита. На случай, если кто-то от ужаса упадет в обморок, у нее наготове пузырек с нашатырным спиртом.

Мы грузимся в электричку, идущую до Барыбина со всеми остановками, она отходит в 11.15. До отправления остается минут двадцать, вагоны еще пустые, да и вообще в это время пассажиров немного: люди на работе. Чтобы не перепутаться в суматохе, каждый отряд занимает один вагон, конечно, не полностью. Пять лет назад мы заняли шесть вагонов, а в позапрошлом уже восемь. Лагерь разрастается, для младших отрядов построили новый, кирпичный корпус, а в бывшей палате для самых маленьких теперь игротека.

Анаконда по мегафону настойчиво советует родителям не провожать детей до перрона, но многие не слушаются, идут следом, машут руками, кричат, напоминая, что на солнце надо надевать панаму, мокрые трусы сушить, а при первых признаках поноса – бежать в медпункт. Страшное слово «дизентерия» всегда омрачало летний отдых детей.

Малышня, приплюснув носы к вагонному стеклу, снова хнычет. Пионеры постарше, наоборот, делают вид, будто не узнают своих назойливых предков, или незаметно подают им знаки, мол, идите отсюда, не позорьте перед народом! Впрочем, у «взрослых» вагонов и родителей-то почти нет, а там, где расселся первый отряд, вообще никого, кроме чьей-то взволнованной бабушки, трясущей над головой забытыми шерстяными носками.

Но вот электричка, дернувшись, отползает от перрона…

В «Дружбу» меня отправили после первого класса: я умел читать «про себя» и знал отчасти таблицу умножения! В табеле одни пятерки, только по чистописанию и поведению – четверки. Солидный человек! Но и я тоже заплакал, увидев, как вместе с павелецкой платформой уплывает, казалось, навсегда моя единственная Лида, жутко расстроенная из-за того, что забыла мне отдать пакет с мятными пряниками, наскоро купленными с вокзального лотка. На ней было, как сейчас помню, летнее синее платье в белый горошек, с рюшками. Что это такое, до сих пор толком не знаю, но тетя Валя, обнаружив у сестры обновку, воскликнула:

– Лидка, рюшки просто обалденные!

– Правда? – расцвела моя не уверенная в себе маман. – А я спороть хотела…

– Ну и дура!

Лида с готовым к рыданию лицом так и стояла на перроне, прижав к груди серый пакет. Вскоре она вместе с вокзалом пропала из виду. Носового платка у меня тогда еще не было, и я утирал прощальные слезы рукавом. Между тем поезд, качаясь и подрагивая, полз мимо приземистых складов и бесконечных депо. Стуча колесами, он медленно выбирался из хитросплетения привокзальных рельсов, постепенно прибавляя ход. Мы покидали тесно застроенную Москву, которая, точно по команде, обрывалась за широкой Окружной дорогой: две полосы в одну сторону, две в другую. Поезд, гулко поднырнув под мост, вырывался на приволье полей, лугов, перелесков, деревень, извилистых речек и прудов, обросших ивами…

Почти весь вагон, занятый шестым, самым младшим отрядом, рыдал в голос. Воспитательницы метались, не зная, кого успокаивать: в одном конце затихнут, в другом расплачутся. Незнакомая бабушка, с ужасом глядя на нас, прижимала к себе испуганную внучку, тоже готовую зареветь, и повторяла, как заклинание:

– Не бойся, Лялечка, я тебя никогда в лагерь не отдам! Никогда!

– Прекратить слезы! – прикрикнула отчаявшаяся воспитательница. – Поем! – и подала пример:

Как ни странно, эта простодушная песенка, которую мы талдычили в детском саду по несколько раз в день, начиная с малышовой группы, всех как-то успокоила, от нее повеяло чем-то знакомым, уютным, привычным. Разлука с папами-мамами показалась совсем не страшной, ведь уезжали же мы на дачу на целых три месяца – и ничего! Теперь я смотрю на заплаканную малышню с теплым снисхождением. Как быстро летит время!

…До Вострякова езды около часа. Проходят контролеры, улыбаются, увидев столько ребятни, проверяют у вожатых билеты – пачку толщиной почти с отрывной календарь и, потрепав какого-нибудь мальчишку по вихрам, идут дальше, качаясь вместе с вагоном. Наконец голос по радио сквозь треск сообщает:

– Следующая остановка – Востряково.

Нас поднимают, заранее строят в проходе, на всякий случай снова пересчитывают по головам. Электричка останавливается, двери с шипением разъезжаются, взрослые опасливо выглядывают наружу, будто нас могли завезти в неизвестную местность, и наконец дают отмашку. Мы вереницей выходим из вагонов, а вожатые, поторапливая, снова считают нас, как цыплят. Со стороны это, наверное, выглядит впечатляюще: платформа, еще минуту назад почти пустая, вдруг заполняется толпами шумных мальчишек и девчонок в алых галстуках.

– Никто не остался? – строго спрашивает в мегафон Анаконда.

– Нет, – отвечает запыхавшийся физкультурник, он пробежал насквозь весь состав и никого не обнаружил.

Машинист, выйдя из кабины, нетерпеливо ждет, поглядывая на часы, чтобы не выбиться из графика. Наконец старший вожатый разрешающе машет рукой, доносится сообщение, что следующая станция – Белые Столбы, двери, шипя, смыкаются, электричка, обдав нас разогретой смазкой, дергается и, громыхая, отъезжает, открыв взгляду дрожащие рельсы, заезженные до стального блеска, и деревянные шпалы, полузасыпанные мусором и промасленной щебенкой.

Любой знает, в Белых Столбах находится сумасшедший дом. Когда пионер совершает какой-то невероятный поступок, например, забирается на крышу котельной, Анаконда так и спрашивает: «Может, тебя, поганец, в Белые Столбы отправить? Там таких много. Подлечат!» Но в дурдом никто не хочет. И после отбоя мы нередко пугаем друг друга слухами о беглом психе, а потом сами не можем уснуть, принимая качающуюся в окне ветку за удравшего пациента.

Но когда я был в пятом отряде, из Белых Столбов в самом деле улизнул буйнопомешанный, зарезавший своих домашних. На несколько дней всем запретили выходить за территорию, даже приближаться к забору. Но вскоре его поймали. Как говорили взрослые, псих зашел в сельпо и попросил хлеба, ему сразу дали, сообразив, кто он, дали не только хлеба, но и молока, колбасы, даже пастилы. Пока сумасшедший в тенечке питался, как обычный проголодавшийся гражданин, приехали сначала милиционеры, а потом уже и санитары со смирительной рубашкой. Я хорошо представляю себе, как это происходило, по фильму «Кавказская пленница», его я смотрел три раза.

…Мы долго спускаемся с платформы по шаткой деревянной лестнице, но некоторые сорвиголовы начинают прыгать с бетонных плит вниз, на землю, заросшую одуванчиками и мать-и-мачехой. Медсестра в белом халате паникует:

– Прекратить безобразие! В гипс захотели?

Однако кто посмелей и половчей, уже спрыгнул. Мы снова строимся поотрядно и направляемся в сторону лагеря, который почти в километре от станции. Вещи младших складывают в грузовик и везут к корпусам обводным проселком, кто постарше, тащит поклажу сам. Сначала мы движемся по неровной деревенской улице, огибая остававшиеся от майских дождей лужи, в некоторых полощутся домашние утки. Местные хозяйки подходят к своим заборам и с добрыми усмешками смотрят на нас, кое-кого я узнаю: они в разные годы работали в «Дружбе» уборщицами, посудомойками, нянечками, кастеляншами, поварихами.

Из проулка выныривает ватага местных пацанов, они во взрослых кепках, выцветших майках, шароварах, трениках, драных школьных брюках, но только не в коротких штанишках. Это позор для сельского жителя! Многие босиком. Кто постарше, не таясь, курит лихо заломленные папиросы. Местные дразнятся, строят нам рожи и даже плюют в нас зеленой бузиной через трубки, сделанные из полых стеблей дягиля. Несколько вожатых покрепче во главе с физруком по команде директора выдвигаются к обидчикам, и те, нехорошо ругаясь, отступают. Не любят здесь почему-то городских. Чем мы их обидели? Все советские люди должны дружить. Есть такой закон.

Сразу за околицей начинается поле ржи, тянущееся до самого лагеря. Через зеленую ниву, подпрыгивая на бороздах, вьется узкая дорожка. Чтобы не мять колоски, нас перестраивают по одному. Я специально задеваю ногой высокие усатые стебли, надеясь, что из них выпрыгнет и полетит с железным стрекотом настоящая саранча величиной с пол-ладони, но кроме мелких зеленых кузнечиков и коричневатых кобылок никто из зарослей не выскакивает. Первый отряд уже подходит к железным воротам, над которыми поднимается щит с красной надписью «пл ДРУЖБА». А младшие отряды еще только покидают деревню и втягиваются на поле. Вдоль цепочки проносят большой железный бидон.

– Кто хочет пить? – размахивая эмалированной кружкой, спрашивает врачиха. – Мальчик, сейчас же надень панаму! Солнечного удара захотел?

Мне страшно хочется пить, Лида вчера два раза посолила котлеты, так как у них на заводе запарка с планом и она слегка не в себе. Тимофеич даже добродушно предположил, что она в кого-то влюбилась. Маман испугалась и замотала головой так, что задрожал перманент.

…Я поднимаю руку. Мне подают кружку с водой. Выйдя из строя, я жадно пью и смотри на растянувшуюся вереницу. Из-за множества красных галстуков кажется, будто тропинка через поле поросла алыми маками. Красиво!

Теперь нас возят в лагерь на автобусах от Макаронной фабрики. Колонну возглавляет машина ГАИ с громкоговорителем, и милиционеры убедительно просят прочих водителей освободить проезжую часть для детей. Удобно, конечно, но не так интересно…