Всегда готовый к трудовому рейду,

Я верил Ленину с протянутой рукой,

Но почему-то вел себя по Фрейду,

Не зная даже, кто это такой…

В студенческие годы после занятий мы, если водились деньги, баловались пивом. Кружка в сидячем баре на Бауманской улице стоила 28 копеек, чуть дороже билета на дневной киносеанс. Но бар был нам по карману лишь в день получения «степухи», а потом мы утоляли жажду в местах попроще. Рядом с нашим пединститутом, в буфете Доброслободских бань, кружка обходилась всего в 22 копейки плюс 10 копеек на человека за помывку в третьем разряде. Банные билетики напоминали трамвайные и точно так же отрывались кассиршей от толстого рулона. Но мылись мы, разумеется, дома или в общаге, а в бане только накачивались пивом. Десять кружек с солеными сушками молодой организм поглощал легко и без видимых последствий, не считая частые отлучки в туалет, поражавший стабильной советской антисанитарией.

Третьей нашей излюбленной точкой был ларек под пешеходным мостом через Казанскую железную дорогу. В ту пору еще не построили эстакаду от Спартаковской площади до проспекта Мира. Пройдя мимо Первомайского дома пионеров, мы поднимались на мост и с пятнадцатиметровой высоты оценивали длину очереди, присосавшейся к ларьку, точно огромная черная пиявка. Иногда бились об заклад: сколько простоим – полчаса, час, полтора. Проигравший, ясное дело, проставлялся.

Пока один занимал очередь, другой бежал на Красносельскую улицу в гастроном за хлебом, скумбрией или ставридой, ну и, конечно, водкой, ибо пиво – напиток, требующий прямого дополнения. Кстати, чудаков, которые, протомившись в ожидании, брали всего одну кружку, я не помню. Обычно платили сразу за три, четыре, пять и так далее кружек, но сразу все пиво никто не требовал: во‐первых, выдохнется, во‐вторых, такого количества посуды у ларечницы просто не было в наличии. Напиток брали частями. Докончив порцию, шли к окошечку и произносили волшебное слово «повторить». Очередь без звука расступалась, а продавщица, мелькнув взглядом, наливала в кружку повторяющего желтую жидкость с нестойкой пеной. Ларечницы обладали уникальной памятью и держали в голове все: кто сколько заплатил, выпил, кто недополучил сдачу из-за отсутствия мелочи и кому сколько раз осталось «повторять». А очередей меньше, чем в двадцать-тридцать человек, я и не припомню!

Впрочем, некоторые дальновидные граждане, воспитанные советским дефицитом, брали пиво с запасом, боясь, что оно может внезапно кончиться (так случалось), и где-то на седьмой-восьмой кружке ломались. Возвращать нетронутый напиток или требовать назад деньги за неиспользованный повтор считалось дурным тоном, и тут на помощь тем, кто не рассчитал сил, приходили «допивальщики». До поры они скромно стояли в сторонке, озирая чужой пир жалобно-жадными очами. В основном то были синюшные алкоголики, но, бывало, и вполне приличный человек оказывался в подлой ситуации безденежного похмелья. Как тут не помочь? И вот, наконец, кто-нибудь из бражников, утробно вздохнув, говорил: «Все… больше не могу», – и тут же натыкался туманным взглядом на смиренно-жаждущий взор. На его лице появлялось выражение сытого бескорыстия, он манил допивальщика пальцем, оставляя ему пиво и еще – от щедрот – недоеденную ставриду, уставившуюся в небо копчеными глазами.

А теперь, после краткого экскурса в пивную советскую реальность, я готов рассказать одну забавную историю, имеющую прямое отношение к истории отечественной словесности.

Однажды мы забрели «под мост» с моим однокурсником Тимуром Запоевым, позже ставшим знаменитым поэтом-концептуалистом Кибировым. Зачем он поменял замечательную природную фамилию на псевдоним, – загадка. Но к делу: я занял очередь, а он убежал на Красносельскую улицу в магазин, вскоре вернувшись с закуской и белым кубинским ромом, которым Остров свободы щедро снабжал СССР в обмен на зерно. Впрочем, ром у нас почти не пили, и высокие бутылки с красивыми этикетками пылились на полках, как памятные стелы советско-кубинской дружбы. Я, честно говоря, ждал водку и болезненно удивился, но Тимур заявил, что новые сочетания и комбинации нужно искать не только в творчестве, но и в пьянстве. В те годы я был начинающим поэтом и согласился с таким доводом. За разговорами о границах новаторства в литературе незаметно подошла наша очередь, мы взяли с запасом, так как прошел слух, что пиво кончается, и устроились в кустах над насыпью, утроив кружки на перевернутом ящике.

Теперь я уж и не помню, как к нам прибился некто по имени Анатолий. Возможно, ему показался интересным наш разговор о поэзии, а может, просто подманил запах копченой скумбрии. Он подошел, держа в руках четыре кружки, и спросил:

– Разрешите присутствовать?

– Разрешаю! – кивнул Тимур.

Мы налили ему пряно-сладкой дряни, именуемой ромом, а он нам – водки. Мы подружились, Анатолий захорошел и открыл нам свою жизненную драму – внезапный уход молодой жены. Спускались сумерки. Рабочие электрички, развозившие по домам трудовой люд, заглушали воем наши голоса, но мы все громче спорили о коварстве вечной женственности, употребляя самые резкие выражения. Анатолий сознался, что тоже пишет стихи, даже посещает литобъединение при Доме офицеров, и прочитал после долгих уговоров одну из своих «пиес»:

– Недурственно, – похвалил я. – Особенно – рифмы.

– «Всю тебя прижать к груди» нельзя. Она же не лилипутка, – брезгливо заметил Запоев.

– Сороковой размер, – безутешно сообщил Анатолий.

– Обуви?

– Пальто.

– Все равно нельзя! – отрезал Тимур: выпив, он становился желчным и ехидным.

– Можно! – обиделся брошенный муж.

– Мужики, за нас! – примирительно предложил я.

Процесс опьянения похож на то, как кошка подбирается к птичке: один незаметный шажок, остановка, еще шажок, еще остановка, – вдруг прыжок, цап-царап – и ты лыка не вяжешь. Потом мы куда-то шли, хохотали, катались на детских качелях и в конце концов очутились в квартире Анатолия, носившей следы внезапного холостого одичания. Он оказался офицером: в прихожей на крючке висела мышиного цвета шинель с майорскими погонами и общевойсковыми петлицами, а на полке лежала фуражка с красным околышем. Допив под военторговское сало водку и ром, уже казавшийся нектаром, мы приступили к крапивной настойке, которой лечилась сбежавшая жена. Хозяин, зверея, вдруг стал рассказывать нам о новом замполите, свежем выпускнике академии, трепаче и дамском угоднике. Фабула семейной трагедии слегка прояснилась. Запоев, впав в мизантропию, ни с того ни с сего прочитал, подвывая, стихотворение Блока. Сколько помню, будущий Кибиров в те годы всегда носил под мышкой голубой том автора «Незнакомки», кажется, из «Библиотеки всемирной литературы».

Итак:

Майор сначала слушал стихи с пьяным упоением, но едва зашла речь о «солдатке», тень тяжелого сомнения легла на его обветренное лицо. Он с оловянной обидой смотрел на Запоева, а тот, нехорошо щурясь, продолжал декламировать:

Последняя строчка, конечно, была отсебятиной, смешной, но явно неуместной. Анатолий побледнел, как старый брезент, встал и мертвым голосом объявил, что у него имеется наградное оружие с одним патроном, который он берег для себя, но теперь с удовольствием израсходует на Тимура. С этими словами майор, шатаясь, ушел в другую комнату, видимо, за пистолетом, а я схватил Тимура за руку, мы метнулись в прихожую, сорвали с вешалки наши куртки, выскочили на улицу и отдышались, лишь добежав до Ярославского вокзала. Однако никто за нами не гнался. Обычно суетливая, вокзальная Москва была уже по-вечернему нетороплива. Носильщики скучали без дела, милиционер лениво ел мороженое. Добрая советская власть снабдила нас дешевыми студенческими «сезонками», и, не заходя в кассу, мы побежали к отходившей электричке.

– Думаешь, у него и в самом деле есть пистолет? – спросил я, глядя в окно на придорожную разруху, терявшуюся в великодушных сумерках.

– С нас и штык-ножа хватило бы.

– На хрена ты его взбесил?

– Не люблю портупейных.

Странная, по совести сказать, неприязнь, ведь отец Тимура был, кажется, подполковником, чуть ли не заместителем командира дивизии, дислоцированной под Солнечногорском, возле озера Сенеж, как раз в блоковских местах. А может, мой однокурсник, чуткий, как все поэты, уже предвидел, что скоро его за прогулы и незачеты отчислят из института и он загремит в армию…

Через двадцать минут мы сошли на платформе Лосиноостровская. Стемнело. На небе проклюнулись бессмысленные городские звезды. Мы простились: Тимур побрел в институтскую общагу, где он обитал, как иногородний студент, а я двинулся домой, мы тогда жили в 5-м Ватутинском переулке, напротив огромной базы древесины. Там пахло смолой и огромные портовые краны круглосуточно разгружали вагоны с толстенными бревнами.

На следующий день я встретил Запоева в узком коридоре старинного флигеля, где располагался наш литфак. Мой однокурсник был мрачен:

– Представляешь, пиджак у этого мудака-майора оставил.

– Как это?

– На стул повесил, а когда рванули – забыл…

– Хороший пиджак-то?

– Финский. Мамка в Военторге по знакомству взяла. И студбилет в кармане остался. Пойду забирать…

– А пистолет?

– Нет у него никакого пистолета.

– Тогда я с тобой!

Прибыв на Красносельскую улицу, мы поплутали по окрестностям и вскоре поняли, что намертво забыли, где живет Анатолий, помнили только, как он вел нас к себе переулками и дворами мимо помоек. Но переулки, дворы и помойки все были уныло похожи друг на друга.

– Не найдем, – загрустил я.

– Мамка будет сильно ругаться, – вздохнул Тимур.

– А папка?

– Он целый день на службе, ему не до чего.

Мы сели на лавочку и в задумчивости закурили. Мимо прошла девушка с насмешливыми ягодицами. Потом – беременная мамаша с коляской. Затем прошаркал ветеран с суетливой болонкой на поводке. Дед был в темном пиджаке, увешанном наградами. Когда собачка дергала ремешок, медали, в основном юбилейные, звенели.

– Как ты думаешь, он всю войну от звонка до звонка помнит или тоже кусками? – кивнув вслед ветерану, спросил Запоев.

– Думаю, кусками. Им же перед атакой «наркомовские» сто грамм наливали.

– От ста граммов провалов в памяти не бывает.

– На самом-то деле человек ничего не забывает, – вздохнул я, вспомнив, как был в сантиметре от обладания потерявшей бдительность одноклассницей, но неудачно пошутил, и ее невинность досталась кому-то другому. Возможно, это и к лучшему.

– А ты знаешь, как лечил Фрейд? – вдруг оживился Тимур.

– Как?

– Заставлял пациента вспомнить то, из-за чего больной свихнулся.

– Гипноз?

– И гипноз тоже.

– А если пиво с водкой? – пошутил я.

– Как ты сказал?

Мы посмотрели друг на друга, сорвались с лавочки и помчались в магазин, где, вывернув карманы, взяли то же, что пили накануне: ром и водку. Затем отправились «под мост» за пивом. На полной идентичности ингредиентов настоял Запоев. На скумбрию, правда, нам не хватило, но она в предстоящем эксперименте принципиальной роли не играла. Закусывали бородинским. Постепенно по мере употребления картина вчерашнего вечера прояснялась, словно изображение на фотобумаге, плавающей в кювете с проявителем. Для закрепления мы допили пиво, и Тимур махнул рукой:

– Туда!

– Туда, – согласился я.

Ведомые раскрепощенным подсознанием, мы перешли Красносельскую улицу в неположенном месте, через сквозной двор попали в переулок и осмотрелись.

– Туда! – сказал я.

– Туда, – согласился Запоев.

Миновав помойку, переполненную мусором, мы свернули в тупик, обогнули детскую площадку со сломанными качелями и остановились возле пятиэтажки из силикатного кирпича.

– Кажется, здесь? – предположил мой однокурсник.

– Вроде бы…

– Подъезд помнишь?

– По-моему, средний.

– По-моему, тоже. А квартиру, этаж?

– Хоть убей…

Мы спрятались за детским домиком, допили водку, но так больше ничего и не вспомнили.

– Надо звонить во все квартиры подряд, – решил Запоев.

– А что скажем?

– Скажем, завтра в десять часов отключат горячую воду.

– Пошли!

Но врать нам не пришлось. У парадного на длинной лавочке сидели старушки, как воробушки на телеграфном проводе, и чирикали о прожитой жизни.

– Вы к кому? – бдительно спросили они в один голос.

– К Анатолию.

– К какому такому Анатолию?

– К майору…

– А-а-а… Это от которого жена ушла? – уточнила одна бабка.

– Ага!

– К замполиту… – добавила другая пенсионерка.

– И ребенка увезла, – вздохнула третья. – Хорошая такая женщина…

– Бабушки, мы вот только номер квартиры забыли…

– Если будете пить, как он, забулдыжник, и себя самих забудете. Двенадцатая квартира, третий этаж.

Деликатно тронув кнопку звонка, мы на всякий случай притаились по сторонам проема, как показывали в фильмах про уголовный розыск. Нам долго не отпирали, хотя какие-то вялые звуки изнутри доносились. Наконец дверь отворилась: вышел опухший Анатолий, одетый по форме № 4: синие армейские трусы и голубая майка. Увидев нас, он по-красноказарменному выругался и метнулся в квартиру.

– За пистолетом побежал! – шепнул я, вжимаясь в стену, наподобие барельефа.

– Вот козел! – Тимур вынул из кармана недопитую бутылку рома, сжав ее, как последнюю гранату.

Но тут снова в проеме возник брошенный муж.

– Подавитесь! Гады вы, а не поэты! – крикнул он и швырнул пиджак в лицо Запоеву.

Дверь захлопнулась. Из квартиры донеслось рычание, похожее на плач.

– Ну как он там? – участливо спросили бабушки, когда мы выходили из парадного.

– Переживает…

Мы вернулись на ребячью площадку и, схоронясь за детским домиком, докончили водку: выпили сначала за Фрейда, потом за то, чтобы жена к Анатолию все-таки вернулась. На третий тост нам не хватило…

Переделкино, 2019