Им рай положен или светлый лимб

И вечная загробная атака,

Чтоб в полный рост, не погибая, шли б

Мои фронтовики на штурм Рейхстага!

В кабинете было густо накурено. Дым тяжело клубился, собираясь под потолком грозовой тучей. На столе стояли три рюмки с коричневыми от коньяка донцами.

– Присаживайся, страдалец!

Я сел, свесив голову на грудь. Шуваев наклонился к сейфу, достал початую бутылку армянского, налил, развернул конфету «Ласточка», разломил пополам и разложил кусочки на расправленном фантике. Мы молча чокнулись, выпили и закусили.

– Как же ты, Егор, твою мать, так подставился? – сокрушился партсек. – Покойника с юбилеем поздравил!

– Виноват, Владимир Иванович, проглядели… Я не оправдываюсь, но, сами знаете, такая суета была: похороны, комиссия, партком. Особенно в подписной день…

– Ну и что? Когда я в «Молдавской правде» работал, мы в списках членов ЦК одну фамилию пропустили, директора совхоза. Так вот: редактора сразу же о «неполном служебном соответствии» предупредили, да еще строгача впаяли. Сначала хотели вообще из партии гнать. Пропущенный-то с инфарктом свалился, чуть не помер, думал: Москва его в последний момент вычеркнула за эксперименты с хозрасчетом. Понял?

– Понял.

– А Метелину ты зачем стал править, мил человек? Ее же правь не правь – никакого толку, у нее же не стихи, а рыбий клей. Лучше вообще не касаться! Потом не отлепишься. Ты знаешь, какие у нее связи?

– Теперь знаю…

– Она по молодости аж с Андроповым и Хрущевым терлась. Красивая, стерва, была! Я еще застал. Зачем правил?

– Цензор попросил…

– А если б он тебя попросит с десятого этажа спрыгнуть? Ты что, маленький? Он – цензор, вот и пусть правит, а потом сам отвечает. Она же с Романовым вась-вась. Знаешь?

– Теперь знаю. Виноват, – проговорил я, еще ниже опуская голову.

– Что виноват, ежу понятно. Крепко ты подставился, парень! По всем статьям. Теодор-то что тебе сказал?

– Сказал, что ему со мной трудно будет работать.

– Ну, это не ему решать. Ты – номенклатура парткома.

– Из квартирной очереди выкинул.

– Вот поганец! Плохо дело. Мстит. Опечатка ваша ему – тьфу. Не первая и не последняя. Он за другое квитается. Сильно мы его с тобой, Егорушка, огорчили. Судя по всему, не только его одного. Вроде направление главного удара угадали, а счастья нет. Прямо как на фронте. Помню, берем высотку, день берем, неделю берем, людей без счета кладем. Начальство орет, трибуналом грозит. Наконец взяли, окопались, выпили наркомовские сто грамм – и свои, и те, что от мертвых остались. Доложили. А начальство снова орет: мол, срочно, тыловые крысы, бросайте вашу вшивую горку, она теперь никому не нужна: наши прорвали фронт. Догоняйте, а то под трибунал пойдете! Понял?

– Ничего не понял, Владимир Иванович…

– Я тоже сначала не понимал, но потом, как говорится, собрал информацию, посекретничал кое с кем, покумекал, проанализировал… В общем, картина такая, мил человек, вырисовывается: генеральный в себя пришел и стал жизнью интересоваться. Как только врачи разрешили, к нему в ЦКБ прибежали докладывать. А дела-то хреновые, куда ни кинь – всюду клин. Нас же после этого сбитого «Боинга», мать его так, как медведя обложили. Немцы труб для газопровода не дают. А газ – это валюта. Куда ж без нее? Ну, решили генсека хоть чем-то порадовать и брякнули, мол, злодея Ковригина из партии исключают. Подсластиться хотели, Андропов ведь, когда прочитал «Невероятный разговор», ногами топал, кричал, что за такое безобразие надо из рядов немедленно гнать! Ну, челядь и расстаралась. А он чуть с койки не свалился: «Вы, мол, сукины дети, спятили? Хотите меня совсем с русской интеллигенцией поссорить! Обо мне и так в народе черт знает что болтают. Какое исключение, идиоты! Остановить немедленно, пока информация на Запад не ушла!» Ну, бросились Маркову звонить, а он во Франции. Набрали Михалкову, а он в Болгарии. В отчаянии Теодора к «вертушке» вызвали, хоть и не его это уровень. Приказали: спустить на тормозах и забыть как не было – личное поручение генерального. ТТ от гордости чуть не лопнул. А тут мы с тобой: куда конь с копытом, туда и рак с клешней!

– Но мы же как раз…

– Верно. Если бы выгнали великого писателя земли русской из партии как последнего троцкиста, головы бы кое-кому не сносить. Вроде мы с тобой на опережение сработали.

– Ну вот!

– С точки зрения Андропова, все правильно: ограничились пшиком – устным выговором. Но он про это никогда не узнает. А вот с точки зрения Черняева и Клинского, мы ослушались и всю игру им сломали. Они ведь как рассчитали: мы, людоеды, исключаем классика к чертям собачьим, а они нас гуманно поправляют, мол, партия талантами не разбрасывается, и на бюро райкома Ковригину заменили бы высшую меру на «строгача» с занесением. Понял теперь?

– Понял.

– Не по мне такие игры, Егорушка, тошнит! У меня сердце для этого слишком маленькое. «Воздержания» мне, конечно, не простят. Может, и к лучшему. Пора на дачу – горох сажать…

Он налил еще по рюмке и разломил новую конфетку – на этот раз «Мишку на Севере». Мы выпили, помолчали… В окно было видно, как из Театра киноактера снова кого-то выносят, но на этот раз без оркестра и почти без провожающих.

– Владимир Иванович, – осторожно начал я, – мне вот что непонятно. Почему Ковригин стал вдруг каяться? Вы уговорили?

– Если бы… Я его умолял, в ногах валялся, но Лешка уперся, как баран: «Не повинюсь! Пусть исключают! Тогда мне точно Нобелевскую дадут!» Потом как подменили мужика. Бутов объяснил, что с ним серьезно поговорили. Чуть ли не Бобков. Пригрозили, мол, будешь ерепениться – дадим 48 часов на сборы и полетишь в гости к Солженицыну, а твои иконы и красотки тут останутся. Никогда больше не увидишь. А русскому человеку, Егор, туда отъехать – как умереть. На этом Лешка, видно, и сломался. Не железный. Да и Амалия хороша! Такая баба мужику раз в жизни достается, из-за таких фиф раньше стрелялись. Так с ним и договорились: он кается, но мы его все равно исключаем, а старшие товарищи, учитывая раскаяние, нас поправляют. А тут мы с тобой…

– Но ведь не только мы с вами…

– Дурачок, при единогласном решении «первички» сложнее на бюро отменять исключение. Можно, конечно, но хотели сделать красиво, чтобы комар носа не подточил. Лялин и ТТ переговорили с людьми, раздали роли, так сказать… С тобой ведь тоже беседовали?

– Ну да…

– Кто ж знал, что ты такое выкинешь! Ты точно ничего не знал про обстановку наверху?

– Откуда?

– Верю. А попал в яблочко! На Лубянке к твоей выходке с интересом отнеслись. Будут звать на работу – не ходи: писателю там делать нечего. На этом Бабель сгорел. Марков, когда узнал про твое самовольство, тоже тебя похвалил в узком кругу. Они же с Ковригиным из одной деревенской шинели вышли. Михалков что-то хорошее про тебя проблеял. А вот ТТ большой зуб заточил.

– За что?

– Так ты ж, мил человек, у него лавры миротворца отобрал! Он хотел явиться в партком и своим голосом перевернуть ситуацию, а потом доложить: мол, если бы не я… А вышло так, что он у себя вроде как не хозяин. Да и Палаткин успел Черняеву наябедничать, мол, в Московской организации черносотенцы голову поднимают… Дошло?

– Дошло.

– А теперь честно, как коммунист коммунисту, скажи-ка мне, парень: почему проголосовал «против»? Только не ври! Ничего тебе за это не сделаю. Я просто понять хочу.

– Все равно не поверите…

– Расскажи – там посмотрим.

– Понимаете, мне накануне один человек посоветовал: голосуй по совести, тогда выиграешь.

– И что за человек?

– Вы смеяться будете…

– Вот заладил! Назови, а я уж сам решу: смеяться или плакать.

– Кольский.

– Какой еще Кольский?

– Которого похоронили.

– В каком смысле?

– В прямом. Я с ним накануне ночью разговаривал.

– Во сне, что ли?

– Сам не пойму…

– Ясно. А старая графиня тебе три карты не предлагала?

– Я серьезно.

– И я серьезно. В отпуске давно был?

– Давно.

– Пиши заявление. Тебе успокоиться надо. Да и ТТ за это время остынет. Но место себе, если честно, начинай подыскивать. Я уйду – прикрыть тебя некому будет.

– А на газете кто останется, Макетсон?

– Вряд ли… Еврей. К тому же на него контора взъелась. Не знаешь, за что? Он вроде с ними всегда ладил.

– Не знаю… Может, из-за развода?

– Брось, у нас полсоюза разведенные. Не повод. Теодор со мной пару раз о Торможенко разговоры заводил. Он его по Литинституту знает. Хвалил. Как парень?

– Никак. Бездельник. Он ведь Кольского и проглядел, как «свежая голова».

– Ясно. Своего тянет. Придумаем что-нибудь. Ты, Егорка, главное не казнись. Мы с тобой сделали все правильно. А уж как вышло – так вышло. Поезжай куда-нибудь, напейся, посочиняй, влюбись. Только без разводов. А всю эту историю лет через двадцать вспомнишь и посмеешься. Пиши заявление на отпуск!

– С какого дня?

– Лучше с сегодняшнего.

На столе зазвонил телефон.

– Да, Василий Константинович, расхлебываем… Да, один сижу, могу говорить. – Шуваев, морщась, махнул рукой, выпроваживая меня из кабинета.

Владимир Иванович умер в 1995 году, 9 мая, в день 50-летия Победы. Смотрел по телевизору парад, который почему-то проводили не на Красной площади, как обычно, а на Можайском шоссе, возле срытой Поклонной горы. Кремль волновался: прилетит на торжества Клинтон или побрезгует. Но друг Билл все-таки прибыл, стоял на трибуне рядом с бухим Беном и ухмылялся конноспортивными зубами. Маленькое сердце фронтовика не выдержало позора и разорвалось.

Я вышел из кабинета и, взяв у Арины листок, сел писать заявление.

– Увольняешься? – вздохнув, спросила секретарша.

– С чего ты взяла? Ухожу в отпуск.

– Перед увольнением всегда в отпуск идут.

– Так чем там у вас с Ником все закончилось?

– Тебе и в самом деле интересно?

– Безумно!

– Тогда слушай: Ленка перезвонила и сказала, что приедет не одна, а с французом Сирилом…

– Француз-то откуда?

– Из торгпредства. Она же переводчица. А папа у нее в МИДе – шишка.

– Ого!

– Ник как-то сразу занервничал. Ленка подумала, что он из-за меня психует, и успокоила: мол, Сирил женщинами не интересуется, а только мужчинами. Голубой.

– Как Алик?

– Нет, Алик у нас – «пассив», а Сирил – «актив», да еще какой! Въехал?

– Погоди, у нас же за это сажают.

– Дипломатов не сажают. Короче, мой дурак перепугался, стал клясться, что групповуха ему противна, что кроме меня ему никто не нужен, а с Ленкой надо заканчивать, иначе она развалит нашу семью… Потом у нас была такая любовь, что нужно новую койку искать. У тебя в мебельных блат есть?

– Есть, – кивнул я, вспомнив директора окраинного магазина, где дожидались меня мои полки.

– Поможешь?

– Постараюсь.

– Жор, ты из семьи, что ли, ушел?

– С чего ты взяла?

– Я же тебе домой звонила, и мне какая-то тетка сказала: ты там больше не живешь.

– Я сейчас живу в Переделкино, ты неправильно поняла… – Я протянул ей заявление. – Когда Шуваев завизирует, отдай в секретариат.

– Держись, Жор!

– Держусь…

Арина развелась с Ником года через три, родив дочку, потом она несколько раз сходилась с кем-то и расходилась, некоторое время, кажется, жила с Ленкой Сургановой. Наконец встретила мужчину своей жизни и влюбилась навсегда, как могут влюбляться только неюные женщины, насытившиеся изощренным грехом. Я однажды видел ее с мужем на Хорошевке, они выходили с сумками из гастронома и буквально светились домашним счастьем, точно две новогодние елки. В лихие девяностые Аринин избранник занялся серьезным бизнесом и был убит за несговорчивость чеченцами. Они застрелили его прямо на глазах у жены. Она потом долго болела, лежала в клиниках, вроде бы оправились, но из дому без крайней надобности не выходит: ей всюду мерещатся киллеры. На жизнь Арина зарабатывает тем, что пишет по заказу одной отвязанной газеты разгромные рецензии на авторов, с которыми другие критики боятся связываться…