Я еще по жизни поскитаюсь

И, покуда веки не смежил,

Поищу любовь – заморский кактус

С аленьким соцветием меж игл.

Я вышел из парткома и очутился в ресторане, наполненном питательными запахами, звоном посуды и шумом веселого насыщения. Такое соседство всегда казалось мне странным, но сегодня, после всего случившегося, поразило в самое сердце своей нелепостью, будто в жестоком бою с криком «ура» я выскочил из окопа и вдруг увидел за бруствером накрытый стол, за которым пируют погибшие и живые, враги и соратники. Бред!

У камина раскрасневшийся Ковригин щедро угощал членов парткома: скатерть под закусками не проглядывалась. Меж блюд, тарелок и розеток, как сталинские высотки, торчали бутылки шампанского, водки, коньяка. Кроме Зыбина, Ашукиной, Застрехина и Борозды, голосовавших против исключения, за столом оказался воздержавшийся Дусин и, что уж совсем удивительно, Флагелянский. Притершись слева к лидеру деревенской прозы, он как раз произносил в честь классика льстивый тост. Судьба Леонарда Семеновича сложилась затейливо. Через два года он вместе с Анатолием Приставкиным организует «Апрель» – объединение писателей в поддержку перестройки, сожжет перед телекамерами свой партбилет и одним из первых перебежит от Горбачева к Ельцину, дорастет до поста заместителя министра культуры и физкультуры. Во время прогулки на авианосной президентской яхте Флагелянский обратится к размякшему от водки гаранту с проектом легализации однополых браков, за что будет сброшен с борта в холодные балтийские воды. Выплыв, он уйдет в отставку и сделается послом доброй воли. Умрет Флагелянский в 2014 году, объевшись устриц на банкете по случаю годовщины фонда «Слезинка ребенка. Плюс», созданного актрисой Челитой Хомутовой.

Но вернемся в октябрь 1983-го. Зыбин, сидевший по правую руку от классика, увидев меня в проеме, наклонился к хозяину застолья и что-то сказал, кивнув в мою сторону, видимо, предложил позвать к столу. Однако Ковригин лишь презрительно отмахнулся. На пальце классика снова блистал царский перстень.

Я повернулся, чтобы уйти, но услышал за спиной знакомый голос:

– Посторонись!

Алик, накренившись, тащил в партком полный поднос.

– Ну что, Жоржик, не берут тебя в компанию? Брезгуют! – Он остановился перевести дух. – Чем-то ты Ковригину насолил.

– Ты-то откуда знаешь?

– Я же стол обслуживаю, слышал, как он тебя сопляком обзывал… Ладно, не циклись! Он мужик путаный. Иногда червонец бросит не глядя, а в другой раз счет мусолит, за каждую копейку расспрашивает. Выпить хочешь?

– Хочу.

– Погоди…

Держа тяжелый поднос на растопыренной, побелевшей от напряжения пятерне, официант свободной рукой налил мне из пузатого графина, предназначенного начальству, полную рюмку.

– Быстренько!

– Заметят.

– Не заметят. Лимончик возьми!

– Спасибо!

Я выпил. Он забрал у меня рюмку, стряхнул ее, как градусник, поставил на поднос и скрылся в парткоме, привычно открыв дверь ногой. Доброго Алика через пять лет зарежет бритвой ревнивый любовник.

Когда я шел к выходу, Этерия Максовна оторвалась от Агаты Кристи, которую читала в оригинале, и, проводив меня задумчивым взглядом, бросила вдогонку:

– Ты смелый мальчик, мне в молодости такие нравились.

Гардеробщик Зимин услужливо помог мне одеться, терпеливо ждал, пока я попаду в рукава, а принимая мелочь, шепнул:

– Дай бог здоровья и чтобы обошлось…

Когда и как закончил свои дни гардеробщик Зимин, даже не знаю. Да и кто интересуется судьбами гардеробщиков?

Я вышел на улицу Воровского. Серый ветер обрывал с деревьев последние листья: золотой праздник осени кончился, повеяло ранними холодами, но от коньяка в желудке появилось примирительное тепло, растекавшееся по всему телу. Когда я проходил мимо распахнутых ворот Большого союза, меня окликнул Семеркин. Со стопкой скоросшивателей он из Иностранной комиссии, расположенной в левом флигеле, бежал в секретариат.

– Завтра документы в МИД отправляем! – бодро доложил Миша. – Готовься! Ох, и попьете винища! Итальянские коммунисты принимают как надо. Не то что французы – жмоты запредельные!

– А что брать с собой?

– Ну, как обычно: водочку, икорку, балычок… Шпроты они уважают, а от значков с Лениным просто тащатся!

– Тебе-то чего привезти?

– Притащишь бутылочку граппы – не обижусь.

У особняка Берии не было ни катка, ни траншеи, виднелась лишь свежая заплата из темного асфальта. Постовой одиноко топтался возле своей будки и явно скучал после наплыва зевак. Я его знал; иногда он заглядывал к нам в туалет: облегчаться на суверенной территории иностранного государства ему не полагалось.

– Ну и что это было? – спросил я.

– Сказали, остатки приходского кладбища семнадцатого века, – вяло отозвался он.

– Врут, наверное?

– Ясен хрен – врут. Разве у нас правду скажут? – раздраженно ответил человек в погонах.

В редакционных дверях я столкнулся с целеустремленной, как боеголовка, Верой Павловной.

– В высотке венгерских кур дают! – обдав меня «Красной Москвой», сообщила она. – Вам брать?

– Не надо.

Сегодня у нас был негласный выходной, «библиотечный день», малая передышка перед работой над свежим номером, начинавшейся в среду. Во вторник редакция вымирала, на месте сидела обычно только машинистка, чтобы спокойно печатать свою халтуру, да иногда, увиливая от семейной поденщины, приползал Торможенко – ваять голографический роман. В коридоре я наткнулся на стул из красного дерева с кривыми, как у бульдога, ножками и облысевшей синей обивкой. Гарика в редакции не оказалось, зато дверь в залу была приоткрыта и слышались голоса. За длинным столом пили чай с тортом «Сюрприз» трое: Макетсон, Синезубка и дебелая блондинка с черной бархатной шапочкой на макушке. Увидав меня, ответственный секретарь вскочил:

– Ах, Георгий Михайлович, как славно, что вы пришли! Давно хотел вас познакомить. Это моя жена… Галя… – Он запнулся, испуганно глянув на Жабрину, и поправился: – Галина Вениаминовна…

– Очень приятно! – Я пожал потную дрожащую ладонь брошенки.

– Борис Львович мне много о вас рассказывал… – пролепетала она.

– Мне тоже о вас… – Тут я понял: никакой шапочки на голове нет, просто бедная женщина от отчаяния перестала подкрашивать корни отрастающих черных волос.

– Галина Вениаминовна привезла мою коллекцию кактусов! – ликуя, сообщил Макетсон. – Правда, еще не всю. Сейчас я, наконец, вам ее покажу!

Он метнулся к подоконнику и принес картонную обувную коробку, в ней теснились целлулоидные стаканчики, из которых торчало десятка полтора маленьких кактусов, напоминающих новорожденных ежей с зелеными иглами. Один из «ежиков» расцвел, выпростав из колючек фиолетовые лепестки, похожие на скомканный фантик от мятного леденца.

– Это мой гримуар! – гордо предъявил кактусовод.

– Изумительно! Он, вероятно, очень редко цветет? – восхитился я, стараясь скрыть недоумение от того, что знаменитая коллекция уместилась в обувной коробке.

– Очень редко! – важно подтвердил он.

– Как и настоящая любовь, – с тонкой улыбкой добавила Синезубка.

– Настоящая? – вздрогнула всем телом Галя.

– Георгий Михайлович, можно вас на секундочку? – пробормотал ответсек. – Я сейчас вернусь, – предупредил он, с опаской глянув на женщин.

– Не беспокойся, Боря, мы просто поговорим, – поняв его взгляд, успокоила пока еще жена.

– Да, Боречка, только поговорим!

Мы пошли в мой кабинет, причем Макетсон несколько раз с тревогой оглянулся на мирно беседующих дам.

– Вот ваш заказ, – он показал на пакет, стоявший возле стола. – Дали еще дополнительно кусок «российского» сыра. С вас – рубль двадцать пять.

– Спасибо!

– На здоровье!

– А они не подерутся? – тихо спросил я, отсчитывая деньги.

– Ну, что вы, Егор, интеллигентнейшие женщины! Запомните: достойные люди умеют расставаться достойно.

– Надеюсь, – вздохнул я с завистью.

Макетсон проверил, плотно ли закрыта дверь, потом подошел к окну и, проводив взглядом несколько пар торопливых ног, спросил:

– Наверное, успокаивает?

– Что?

– Ноги.

– Смотря какие. Слушаю вас.

– Егор, вы совершили мужественный, хотя и опрометчивый поступок. Ковригин того не стоит. Но вам виднее. Последствия, сами понимаете, могут быть печальными…

– Посмотрим. Это все, что вы хотели мне сказать?

– Нет, не все. У меня для вас две новости: одна хорошая, вторая так себе. С какой начать?

– С хорошей.

– Я был утром там, – он показал пальцем вверх.

– Ну и как там?

– Нормально. К оперативным действиям меня привлекать больше не будут, в командировки посылать тоже. Подполье отменяется: мое имя слишком хорошо известно в диссидентских кругах. Теперь я смогу сосредоточиться на работе в редакции. Вы довольны? – Ответсек глянул на меня с обидой.

– Счастлив. А вторая новость?

– Не знаю, как и сказать…

– Можете меня не щадить!

– Ну, в общем… мне дали понять, что я теперь нужней здесь, в газете.

– Вот и хорошо!

– Мне показалось, после вашего поступка они хотят знать про вас больше! – Макетсон посмотрел на меня со значением. – Вы поняли?

– А когда вам дали понять – утром? – невинно уточнил я.

– Только что, по телефону, – невозмутимо ответил Борис Львович. – Утром меня спрашивали, можно ли вам доверять. Не волнуйтесь, я дал вам лучшие референции.

– Тронут!

– Егор, вы зря иронизируете! Мы должны беречь друг друга и не подставлять. Понимаете, о чем я говорю?

Но тут из залы послышался жуткий визг и донеслись тяжелые глухие удары. Мы бросились на шум и застали страшную картину: Галина Вениаминовна оказалась вовсе не дебелой, а весьма могучей дамой. Мощной десницей она вцепилась в волосы разлучницы и мерно била ее головой о стол, грохотавший, точно большой цирковой барабан: бум, бум, бум. В шуйце оскорбленная супруга сжимала, занеся для последнего удара, железный строкомер. Я, метнувшись, перехватил колющий предмет, а Макетсон с трудом оторвал от прически любовницы скрюченные пальцы жены, кажется, вместе с волосами.

– Галя, Галя, что ты делаешь?!

– Я убью эту суку! Я покажу тебе «Бореньку», лярва немытая! – И она, извернувшись, тектоническим ударом ноги опрокинула стул вместе с Машей, воющей от боли и ужаса.

– Идите, Егор, идите! – взмолился пунцовый муж-любовник. – Идите, я сам со всем разберусь!

– Уверены?

– Да, да… Идите, прошу вас! – и он захлопнул за мной дверь.

В коридоре на стуле развалился Гарик.

– Дерутся? – спросил он.

– Дерутся.

– Значит, любят, клянусь солнцем матери!