А назавтра обнаружил случайно, что ребятишки рыбачат на Верхнем озере за поселком, добывают из-подо льда сорожек и окуней. И тоже настроил мормышку. Поймать удалось немного, рыбок пятнадцать. Но и пятнадцать заняли две сковородки.

На следующий день оделся потеплее, хотя и весна, на случай, если припозднится, захватил питья и еды. Под рыбу взял вместо котелка старый рюкзак. И еще прихватил сачок, отыскавшийся в доме.

— Ну, пожелай, Алевтина, новой удачи.

— Ни пуха, говорят, ни пера!

День опять выдался теплый. Потоки мутной воды катились проулками Кипрейной, устремлялись в очистившийся возле берега и клокотавший Чулым. По лугам на обоих берегах реки стеклянно блестели вытаявшие озерушки и лужицы.

А зажатое меж тремя холмами Верхнее озеро выглядело по-зимнему сонным. Снежная пустынная тишина. Стынь. Только кое-где на белом можно было заметить черные точки: ребячьи лунки и его личные, приготовленные им накануне; и выделялось соринкой короткое удилище мормышки, которой он вчера натаскал сорожек и окуньков. Если посчастливится, натаскает и сегодня.

Раздумывая, как шустрые окуньки будут клевать: осторожно подергивать капроновую лесу, а потом вырывать мормышку из рук, как он, Лихов, будет тащить рыбу, быстро-быстро выбирая обеими руками лесу, все вверх-вверх, потом в сторону, чтобы очередной красноперый стригун не сорвался с крючка и не плюхнулся в воду (тут, пожалуй, не выручит и сачок), Родион Аверьянович подходил к крайней проруби. Но он не сразу сообразил, что в ней творится: рыба плескалась, выныривая из глубины и опять уходя вглубь, чтобы вынырнуть снова. Мелкая рыба и покрупней, больше всего окуни; в глазах Лихова мелькало зеленоватое — их бока и красное — плавники. То вдруг, распугав мелюзгу, в чаше проруби начинала делать гимнастику белобрюхая рыбища. Прорубь походила на кипящий котел, в котором уже варилась уха.

Ведь что происходит, когда в глухом озере по весне не хватает жизненно важного кислорода!

Вот тут-то и пригодился Родиону Аверьяновичу сачок, он потянулся с ним к проруби и обмакнул его, а когда тот расправился в «кипятке», рванул кверху и на себя. Один трепыхун-окунек попался. Для начала ничего и один. Где один, там и два, там и одиннадцать. И точно, одиннадцать окуньков вытащил, пока распугал остальных.

Теперь Родион Аверьянович висел над лункой, опустившись на корточки и просунув сачок в горловину проруби на всю толщину льда. Висел, не двигаясь, ожидал, когда в бутылочного цвета цилиндре появится рыбка и всплывет вверх, чтобы проклюнуть носиком поверхность воды; чуть проклюнула и, вильнув хвостиком, булькнула, так поднимай скорее сачок.

Все заплывали красноперые окуньки, одиночно и стайками. Но вот дно проруби притенило. Что там еще?.. Лихов наклонился пониже. А там, в ледяном колодце, несуразно перевертывалось этакое колесо, только с головой и хвостом. Лещ! Скорей, скорей поддеть его снизу сачком. И вы, вы, окунишки, давайте сюда за компанию!.. Всей компанией выволок из проруби и — на снег.

Уже к полдню у него был полный рюкзак рыбы. Родион Аверьянович взвалил его на хребет, можно отправляться домой. Спина сразу же взмокла, охолодала, а он шел, старался не замечать, на ходу прикидывал: засолить рыбку, отменная будет закусочка. Половину можно оставить себе, половину вместе с ягодами послать Леньке.

И вдруг, как молния, мысль: «А откуда там лес?»

Но Лихов вроде бы выдержал нежданный удар, стал думать о другом, об охоте: хорошо бы подстрелить глухаря — опять же для москвичей, — хотя бы рябчика и тетерку. Завтра же махнуть с кем-то на вездеходе в тайгу!

А мчался уже через час. Один. С ружьем, но без патронташа. По знакомой дороге на речку Яранку. И только, кажется, разлетелся — уже владения займищенского Матюхи, все еще обложенные сугробами, но с вытаявшими гребнями крыш. Останавливаться в поселке не стал, сиганул мимо дома с топившейся печкой — из трубы валил дым — дальше к Яранке, она пряталась за перевалом.

С перевала просматривалась и сама речка под вздувшимся льдом, заштрихованная кустами, и заречная, прикрытая дымкой, сине-зеленая тайга. Бескрайнее море хвойной тайги! И это в тех местах за Яранкой, где, судя по карте угодий, серятина вырубок сорок третьего года. Родион Аверьянович не первый раз видел издали эти места, в зимнюю и в летнюю пору, и, случалось, дивился виденному: откуда там зелень? Но никогда, никогда его не осеняло мыслью пройти туда и проверить, что там за лес. Каждые пять лет проводила ревизию древостоя специальная комиссия лесхоза, но и она, выходит, смотрела сквозь стекла очков, сквозь бумагу. А вот новый человек, этот мальчишка, не только разобрался в бумагах, но и съездил за Яранку, и походил там по хвойному лесу, и убедился: строевой лес, лиственница и сосна, руби зимой и летом, трелюй, выполняй увеличенный план. Он, Лихов, там, в конторе, еще пререкался с главным инженером, возражал по инерции, а сам строил предположения, сегодня же догадался: цельный, никогда не рубленный лес, только кем-то зачисленный в вырубленные. Лес не в самых удобных местах, по каменистому склону, изрезанному ручьями, от жилья по тем условиям, военного времени, не так близко. Лес с примесью гарей. Но лес, строевой лес! И вплотную к нему подходят дороги, как эта, поперек перевала, и стоят, ждут людей готовые дома, целый поселок. Чем же это не клад?!

Мост через Яранку был цел, невредим, стоял, прочно впаянный в лед и мерзлую землю; Родион Аверьянович проскочил по нему на машине, даже не оглянулся. По ту сторону речки вырубки не углубились в хвойную целину и на один километр, что-то остановило тогдашних вальщиков и трелевщиков, повиляла проложенная в ту пору и теперь вытаявшая дорога между пеньков и валежин и уткнулась в стоявший стеной желтый сосняк. Так и плавилась на весеннем солнце притемненная временем желтизна крупномерных стволов.

Родион Аверьянович оставил на каменистой дороге машину, сам полез в гущу сосняка, то и дело проваливаясь в заледенелый после оттепели и звенящий по-стеклянному снег. Чем глубже в лес, тем круче подъем, тем крупномерней деревья. Эта закомелистость неохватных стволов на подъеме, конечно, и остановила тогда, в суровую военную пору, здешних заготовителей, они перекочевали с лошадками в другие деляны, где легче взять древесину. Тоже люди мараковали, выгадывали и наверняка не в свою личную пользу, хотели выполнить и перевыполнить план. А тягла настоящего не было… А паек — семьсот граммов черного хлеба и к ним брусника да клюква, если набрал их тут же, в лесу, речной окунь с сорогой, если наловил их в реке…

Нет, не мог строго судить тех людей, предшественников своих, Родион Аверьянович, если они и выгадывали в чем-то и как-то. Если даже и путали карты, налагая серую краску там, где оставалось зеленое. Он и сам, мало ли, старался выгадывать, чтобы выполнить и перевыполнить планы, не лез в кручи, обходил сырые низины, хотя там и был лес. Трудно, ох трудно без осмотрительности, без смекалки в тайге!

Он поднялся по перевалу до самого гребня, — лес, хвойный лес! И по другому склону перевала, и далее, за новым распадком было сине от нетронутого хвойного леса. И были тут пробиты дороги, витиеватые, узкие, но раздвинь их бульдозерами где надо, подсыпь гравия, и пойдут современные лесовозы, попрут пачки хлыстов. Это неплохо придумано без него, пройтись с новой техникой по старым местам.

Возвращаясь к вездеходу, Родион Аверьянович взял немного левее и, одолев каменную россыпь, угодил в густой и ровный сосняк, не старый еще и не молодой, где каждое дерево стояло, вытянувшись в струну. И ни сучочка на каждом до самой вершинки! А площадь ровная, чистая. И уж он ли, директор леспромхоза, не видел в Причулымье лесов, сосновых, лиственничных, кедровых, но и он залюбовался участком, подумал, ну, предшественники, ну, обронили жемчужину, только ради нее можно взобраться на перевал. Пооглядывался кругом, не окажется ли хоть что-то, на что можно присесть, и услышал, чирикнула белка, да и засек ее глазом, она взвилась по сосновому гладкому стволу до сучков, там, устроившись в развилке, насторожилась.

— Ну, чего ты боишься? Кого? — укорял ее Лихов. — Разве я тебя, дурнушку весеннюю, трону? У тебя вон шерсть клочьями. Давай мирно и на равных поговорим. — Он отыскал-таки, на что можно присесть: на обтаявший камень, и устроился на нем, подложив под себя кожаные рукавицы с крагами. — Значит, весна пришла, начинаешь линять? А как зиму жила? Запасы хоть какие-то были? Хватило их?.. Да не пугайся ты, дурочка, осторожно спускайся пониже. Ну… ну… ну!.. — И белочка стала спускаться, вниз головой и как бы обвивая собой дерево. — Вот так, так! И придут сюда люди с пилами, с топорами, не бойся. Ну, вырубят какой лес, так не весь, останется для тебя, зато на вырубках вырастет новый, и в нем будет еще слаще еда. И для нашего брата, людей, польза от вырубок. — Теперь белочка перестала спускаться, она с любопытством выглядывала из-за ствола и внимательно слушала, и Родион Аверьянович продолжал говорить с пущей охотой и доверительностью: — Видишь ли, тут наши были уже, давненько, не взяли всего, мы придем добирать. Развернемся. Еще развернемся! По предложению одного из наших товарищей, молодого да раннего. А я на него, бывало, грешил. И об Алексее Васильевиче думал не то, пока не получил от него поздравительной телеграммы. Укорял Варвару несправедливо. Даже Фроську опять заподозрил было в подкопе, а она… вон на что решилась она!..