Из густой мглы хвойного леса лошади вынесли на полевой белесый простор — кое-где перелесок и кустик, — и Родька, озираясь по сторонам, убедился, что еще не ночь, сумерки, ветреные сумерки, ночью, ожидай, разыграется пурга. И теперь наискось через дорогу катились снежные вихорки, там, где дорогу перемело и взбугрило, сани проносились с пронзительным свистом. Родька вылупился из пестрой собачьей дохи и стегнул вожжами по серому, в мячиках жеребцу. Тот рванул наборную сбрую и ударил внамет. И вдруг буйно заржал, наверно почуяв близость желанного дома. На его возглас откликнулись Воронухи, старая и молодая, бежавшие с порожними санями позади.

— Эге-гей! — не удержался от радостного восклицания Родион. Лошади как бы разбудили в нем это дремавшее чувство, а дремало оно, пока пробирались по глухому, мрачному лесу; оно дремало нечасто, Родька был молод, здоров, кроме того, удачлив. Вот и сегодня три воза пшеницы распродал к закрытию базара, осталось каких-нибудь полпуда — он помял под собой конопляный мешок с остатками зерна, — и не продешевил, как раньше, — рука его привычно коснулась нагрудного кармана с вырученными деньгами: лежат, миленькие, воркуют, когда их гладишь и мнешь. Еще столько, и можно торговать мельницу. И у него, Родьки, не заржавеет, он сторгует и купит, а со временем заведет крупорушку и маслобойку, — только б не путался под ногами отец!

Родька сощурился от встречного ветра, от летевших в лицо, как градины, ледышек, их выбивал подковами конь, и затянул вполголоса песню. У нее не было слов, были одни звуки, но и они говорили о том, что ему, Родьке Лихову, все в жизни доступно, все по плечу. Вот заскочит с лошадями на выселок, постучится в окошко пятистенного дома рядом с проулком, вызовет Варьку и загребет ее, теплую, сдобную, в полы дохи, повалит будто бы шутя в сани и — хлесть по коню, привезет в Займище. Насовсем! Тятька с мамкой ее всполошатся и поднимут канитель. Поканителятся да перестанут, смирятся!

Впереди из сумеречной мути проступило черное расплывчатое пятно — уж не волк ли? — и Родька привстал на колени. Подвода! Только не поймешь, встречная или попутная. Вроде попутная, кто-то едет, может быть, тоже с базара. Кажется, свой, деревенский, Ипат-Ветродуй на задрипанной кляче. Ползет, как вошь по гашнику, уступать дорогу, как видно, не собирается. Вот я тебя проучу!..

Была доля секунды, малая, но была, Родька мог натянуть правую вожжанку, и чуткий Серко посторонился бы, прошел краем дороги, но Лихов не дернул вожжанку, он выхватил бич и огрел им коня, тот, взъярившись, полетел прямо. Тотчас хряснули сани, те, чужие, зацепленные пряслом о прясло, развернулись и отлетели прочь на обочину; лошаденка не удержалась в оглоблях, взбрыкнула и уткнулась головой в снег. Больше Родька ничего не видел, он не оглядывался, посчитал, что выберется из сугроба Ипат, вытащит лошадь. Обиду, наверно, припомнит. Завтра же пожалуется в сельсовет… Зря полез на рожон!..

Но раскаяние донимало Родьку недолго, он подумал и так, что Ветродуй не пойдет жаловаться, не посмеет, да на дороге мог быть и не он, а кто-то другой, незнакомый, а когда по бугру замелькали огни выселка — на выселке Варька! — парень совсем позабыл дорожное происшествие. Чуть поравнялся с Варькиным пятистенником, выскочил из саней и принялся бить кулаком в раму углового окна.

Варька вышла из ворот без головного платка, под черненой шубейкой внакидку.

— Ты откуда… такой?

— Пьяный? Ты мне заместо вина! — Он облапил ее и принялся, куда попадя, целовать. — Еще не увидел, уже захмелел, а дотронулся — и пошла кругом голова. — Он отыскал губами ее губы.

— Ну, Родька! Ну, хватит! — отбивалась не очень решительно Варька.

— Вот посажу в сани, увезу к себе в Займище, будешь Родькина жена.

— Так я и согласилась, поехала.

— Я без согласия.

— Ну, Родька!.. — взмолилась она, перехваченная железными обручами его рук.

— Отцу, матери сказала, чтобы гоношили приданое?

— Тебе надо, ты с ними и говори.

— И поговорю! Сегодня же продиктую условия! — пригрозил Родион и разнял руки, дал Варьке запахнуться полами шубейки, сам прошел к лошадям, привязал Серка к палисаднику, Воронух к оглоблям жеребца с правой и с левой стороны. — Идем!

Варькин отец Василий Васильевич сидел за столом выстывшей горницы в залатанной стеганке защитного цвета, читал, шевеля губами, газету. За переборкой бренчала посудой Фекла, Варькина мать, туда и стрельнула прямо с улицы дочка. Родион не спеша содрал с себя оттянувшую плечи доху, бросил возле дверей, в полушубке направился в горницу.

— Здорово были, принимайте гостей.

Василий Васильевич ничего не сказал, только мотнул стриженой головой да повел локтем, а это могло означать: или проваливай, больно ты нужен, или садись, раз пришел, куда тебя деть. Родька привык к неласковым приемам в Варькином доме, потому не обиделся. Не хотят знаться, он кланяться особо не будет. И заднего хода не даст. Он достал из кармана пиджака нарядную коробку «Сафо» и без спроса закурил. Уж начнет взаправду бастовать Варька, другой разговор.

— Вот заехал, Василий Васильевич, насчет нашего общего, стало быть, с Варварой. Каким будет ваше последнее слово?

— Что, что? — переспросил тот. Но газету из рук не выпустил, не обернулся. — Ты о чем это, парень?

— Все о том же, Василий Васильевич, уже было говорено. Что ли, забыли? Или недоверие к жениху: не хозяин сегодняшний или завтрашний, не сам себе агроном? Так могу, не хвастаясь, пояснить, что за мной есть, раз я единственный у отца-матери сын и наследник: хутор в тридцать пять десятин, земля пласт к пласту, засевается сортовыми, лошадей в упряжи шесть штук, в посевную тянут три сакковских плуга, кроме того, молодь на воле, коров дойных держим немного, четыре, некуда девать молоко, овец с ягнятами, кур и уток — не считано. Вот в какой дом невеста идет. И еще должен, не похваляясь, сказать: молотилку с конным приводом в то лето купили, косилку и жатку, теперь соображаю насчет мельницы, водяной.

— Рядом с мельницей крупорушку поставишь? — все так же спокойно спросил Варькин отец.

— Крупорушку.

— Маслобойный завод?

— И завод…

— Трактор «фордзон» со временем купишь? И не один, два?

— Для начала хватит одного, там видно будет. А что? — насторожился было жених и начал разнимать рукой дым, чтобы лучше видеть перед собой Василия Васильевича, убедиться, шутит он или серьезно. Будто бы не смеется, всерьез. — Теперь, сами знаете, упор на машины: машиной пахать землю, машиной убирать хлеб. Вон в Америке выдумана такая, величиной с дом, идет полем, жнет и молотит, чуть ли не насыпает в мешки.

Василий Васильевич отложил в сторону газету, сунул руки в облохматившиеся рукава стеганки; лицо серое, в глазах сухость.

— Не нацелились ли и вы с батькой на ту машину-чертовщину американскую?

— Про машину к слову сказал, раз она не у нас, а в Америке. Уж появится и встретится на дороге, будь уверен, в сторону не сверну.

— Дом богат, деньги есть, не хватает малой малости — Варьки?

— Ее.

— Кем же она тебе нужна позарез, хозяйкой в доме али работницей у скотины несчитанной, у посевов на тридцати пяти десятинах земли?

— Хозяйкой. Да я ее барыней сделаю, будет ходить в бархате, есть на серебре! И я, раз я задумал, добьюсь, могу поклясться перед иконой.

— Так ты же, сказывали, безбожник, даже в комсомольцах до прошлого года ходил, значит, твои клятвы перед иконой напрасны. Ох, Родька!.. — Василий Васильевич покачал начавшей седеть головой. — Знаю я вашу породу, что дед твой покойничек был, что отец, не зря его донимают болезни, что сам ты, выходит. Соловьем заливаться вы мастера, мягко стелете человеку, да жестко спать; вечно вы норовите подмять односельчанина под себя, вытянуть из него жилы; не минует вашего благодетельства наизнанку и твоя будущая жена, изломаешь ты ее своими планами и замашками. Нет, не отдам я за тебя девку. Нет, нет! Ты, наверно, слеп и глух, хотя был в комсомольцах, не видишь, не слышишь, куда зовет крестьянина партия и Советская власть.

— А я что? Я ничего… — пробормотал Родион.

— Это покуль вам поблажку даем, ничего. А погладят не по шерстке, взадир? Нет, парень, разные наши дороги. И ни к чему мне твои бархат и серебро, не польстится на них, смекаю, и Варька. Так что не обивай наши пороги и не надейсь.

Такого, уж такого Родька не ожидал. И совсем не думал он, что Варька укроется за переборкой и будет молчать. А она там не пикнула даже. Раздосадованный и злой, он подхватил в кутке собачью доху и, не нахлобучив еще треуха, выскочил из избы — к черту! Чтобы еще разговаривал с Варькой? Ни в жизнь!

А она, Варька, уже каялась, что не подала голоса, и сейчас, вот сейчас, когда за окошком зафыркали лошади и завизжал под полозьями снег, спохватилась, заупрекала отца:

— И всегда ты такой поперечный, хочешь, чтобы по-твоему! А вот и не будет по-твоему, все равно уйду к Родьке! Убегом к нему убегу!

— А я тебя ремешком сыромятным еще до убега да под замок, — пообещал отец.

— Не удержишь! Не справишься! Не те времена!

— И чего девку неволить?.. — проворчала вполголоса Фекла.

Но Василий Васильевич был на ухо востер.

— И ты, старая дура, туда же?

— Чего лихоститься?

— Замолчь!

Родька тем часом нахлестывал бичом и вожжами Серка, гнал в темень распадка с замерзшей Удинкой, к своему Займищу. Хотелось побыстрей скрыться от стыда, от позора, выветрить из головы даже память о Варьке и ее отце. «…Не обивай наши пороги и не надейсь». Да с полным удовольствием, на Родькин век девок и баб хватит, только он свистни, мигни!

А еще разжигало Родьку и злило: все учат его жить. Отец то и дело твердит: этак делай, по-иному не смей; мать тычет носом, как несмышленыша: так можно, сынок, этак нельзя. Сегодня взялся учить чужой человек. Да ну их к монаху, у него своя голова на плечах! И жениться будет, ни у кого совета не спросит, а решит заводить мельницу, тем паче ума займовать не пойдет.

И все-таки было досадно, что расстроилось сватовство, потерял Варьку. Теперь уже потерял, точно. И всегда-то в жизни препятствия, сколько ты ни силен, ни удачлив. Не обойдется без препятствий и с мельницей, наверняка будет против отец.

Разгоряченный Серко снежным вихрем влетел в Займище. Перед избенкой в два окна на дорогу, кое-как освещенных коптилкой, Родька осадил жеребца: нет ли следов к воротам Ипата. Кажется, есть… Пришлось подвернуть лошадей к изгороди, заняться осмотром по-настоящему. Два полоза прорезали снег, две бороздки еще не задуты начавшейся пургой… Значит, там, в поле, был не кто другой, Ветродуй.

Гремя обмерзшими досками, Родька взбежал на крыльцо и отыскал ощупью скобку входной двери, рванул ее на себя. В холодной и сумеречной избе закачалось, задергалось пламя коптилки, стоявшей на разлапом столе, и сорвалось бы с веревочного тонкого фитиля, да сидевший сбоку Ипат придержал его поднесенной ладонью. Он сидел босиком, его подшитые валенки лежали на полу под ногами. Отклонившись от света, он разглядел нежданного гостя и гаркнул:

— Ты что тут бродишь, охальник? На дороге чуть не угробил, еще лезешь, бессовестный, в дом?! — Рука его потянулась к валенку, Ипат, кажется, хотел запустить им.

Родька кинулся наутек; за ним, топая голыми пятками о пол и на бегу всаживая сперва одну, потом другую ногу в подшитые валенки, бежал, матюгаясь, Ипат. Догнал уже за воротами.

— Я тебе дам, пакостеныш! В тюрьму засажу негодяя!

И он уже затевал драку, гоняясь за обидчиком возле подвод, да Родька выхватил из саней и бросил ему под ноги мешок с остатком зерна; Ипат так и прилег на него, принялся ощупывать.

— Это у тебя что? Овес? Рожь? Пшеница? Чую, пшеница! А я как раз не купил хлебушка, дорог… Ладно, парень, прощу. Что было, того не было, поезжай. — И уже, поднимаясь и вскидывая на горб полупудовик зерна: — Сам куль конопляный принести али как?

— Пусть остается, — махнул рукой Родион. Он отвязал Воронух и вывел на дорогу Серка, бухнулся в сани. — Пошел, Серый! — Но сильно гнать жеребца больше не стал, поехал к себе мелкой рысью. Сзади трусили Воронухи, старая обдавала теплым дыханием, молодая прядала ушами, той не терпелось скорее домой.

Летел сухой снег, возле дома сквозь муть пробивался огонек фонаря «летучая мышь» — запоздалого базарника встречал живший в семье дальний родственник и дружок Степка.

— Разыгралась пурга, свету белого не видать, я уж думал, плутанул в потемках.

— Обошлось, — солидно сказал Родион, выбираясь из саней и отряхивая с себя снег. — Как дома? Отец ходит маленько?

— Лежит.