Ничего не предвещало беды, ну кроме палеолитных бабок, полирующих свои пятые точки на лавочке у подъезда, что окатили меня порцией социального осуждения. Ни за что. Просто так. Сегодня не было настроения стропаться с ними, ибо весеннее солнце радовало глаз. Знаете, когда птички поют еще и в душе.

Я упал на лавочку на детской площадке и закурил. Так, стоп! Что за осуждения? Поясню. Здесь ребятишек не было уже лет двадцать, ибо торчащая из ржавых каруселей арматура привлекала бы меня в бурной молодости. Современные детишки с их новыми площадками зажрались настолько, что им уже и сие неинтересно. Они просто втыкают в мобилы, когда вокруг игровой рай. Ох, уж это поколение альфа. Что будет, когда они вырастут? Надеюсь, я не доживу до сего момента.

Сижу, никого не трогаю, гоняю безмятежные мысли, а тут объявляется предо мной обморок. Честное слово, приведение. Длинный, как палка. Бледный. С кругами под глазами. Прям как я после запоя.

– Здравствуйте, а вы – Виталий Штольман?

– Кто?

– Виталий Штольман.

– Нет.

– Ну вы же…

– Чего я же?

– Штольман.

– А чего тебе от него надо? Опять денег задолжал кому? Если да, то я его сто лет не видел, мигрировал, наверно, в Сенегал или, быть может, в Намибию.

– Какие деньги? Я – ваш фанат.

– Я курю сижу. Не думаю, что это повод для восхищения.

– Ну признайтесь, вы же – Виталий Александрович?

– С годами слово «отьебитесь!» – стало главным лозунгом моей жизни.

– Я так и знал, что вы себя так поведете, но был готов к этому.

– Театр дураков. Ты, как налоговая, ей богу.

– Подпишите книгу, пожалуйста, – обморок протянул мое потрепанное жизнью творение, чем растопил сердце.

Знаете ли, жизнь у книги коротка. Сначала она вся блестит, страницы пахнут, шелестят приятно, затем от хождения пальцев по бумаге магия пропадает. И пошло-поехало. Собирание пыли на полке. Желтеющие страницы. Книжные вши. И все такое. Но все равно приятно, что читают. Не платят, правда, да и черт с ним, главное, что слова мои доходят до нужного адресата.

– Ладно, давай.

– Я так и знал, что это вы.

– Ручка есть?

– Блин, нет.

– Пришел за автографом без ручки, ну ты даешь.

– Я до магазина сейчас сбегаю.

– Да, погоди ты. Зоя Львовна, – заорал я в адрес палеолита на лавке, – у вас ручки не найдется? – В ответ тишина. – Видал, какой социум? Делают вид, что не слышат. Шурши к ним, у них сто процентов есть ручка, они сканвордами борются с деменцией.

– Это я мигом.

– Будь ласковее.

– Как уж получится…

Бабки посла не оценили, окрестив его прохиндеем, проходимцем и еще кем-то. Не все расслышал. Вернулся он в расстроенных чувствах.

– Может, до магазина сходим? – вздыхая, выдал расстроенный паренек.

– Зачем?

– За ручкой.

– Не охота.

– Ну, я сгоняю, вы подождете?

– Ты барышня писанная, чтоб я тебя ждал? Вот если б ты пивка вцепил, другое дело. Знаешь, как душа требует чего-то холодненького и пенного?

– Я понял, я мигом.

– И рыбки еще какой-нибудь, – крикнул я ему вслед.

Закурил еще. Как же удивительна все-таки жизнь. Минут через десять объявился обморок с ручкой и двумя полторашками разливного. Не того, что я люблю, а мог бы и спросить, но какой там. Коль если человек алкаш, то пьет он все, что бродит разум? А вот и нет! Эстетика потребления заставляет выбирать. С учетом финансового обеспечения мероприятия, конечно. Принес он бормотуху какую-то, вы только посмотрите! Придется страдать от мук вливания нелюбимого. Это как спариваться со страшной женщиной. Ей надо. Тебе надо. Здоровья для, так сказать. Вот вы и изображаете жгучую страсть, а в мыслях лишь скорейший финал и разбег.

– А рыбку чего не взял? – взявшись за новенькую ручку, возмутился я.

– А надо было?

– Я ж говорил.

– Простите, не услышал.

– Не услышал он.

Роспись дешевой шариковой ручки предала форзацу книги авторского изящества под звуки шипения открывающейся бутылки и горгулий с лавочки.

Зоя Львовна не выдержала наглости распития на детской площадке, даже учитывая ее забвение, пошла в атаку. От скандальных эпитетов пиво встало в горле еще сильнее, отчего пришлось совершить тактическое отступление в район гаражного кооператива.

– Виталий, я восхищен вашим творчеством, – начал издалека добытчик.

– Так, давай-ка «на ты», я ж не барин какой.

– Хорошо.

– Ну и…

– А можно я стану твоим учеником?

– Чего-о-о-о? – смех было не удержать минут десять, аж до слез.

– Меня Сеней звать, если что. И я серьезно хочу стать мастером социальной прозы.

– Меня ты выбрал? Серьезно? Ну, вот прям серьезно? Социальной прозы?

– Ну да, – без доли сомнения рапортовал Сеня.

– И ты пришел ко мне? К никому не известному писаке?

– Ну да.

– Чтоб учиться?

– Ну да.

– Умеет удивлять жизнь. Ты посмотри, какой из меня учитель?

– Мне нравится, что ты делаешь. Мастерство налицо.

– Какое мастерство?

– О, Виталя, – нарисовался Аркадьич, местный водила, живущий полной жизнью в яме под своим корытом и злоупотребляющий продуктами винодельческого хобби из фруктов, дарованных землей где-то под Луховицами, – здорово! Похмеляемся?

– А то!

– Аркадьич! – тот протянул руку моему компаньону.

– А вы правда тот самый Аркадьич? – восхитился паренек.

– Чего?

– Из рассказов и повестей великого Штольмана.

– Великого Штольмана? Виталя, это он о тебе что ль? – расхохотался властелин гаражной ямы, я молча кивнул, – Кто это вообще?

– Преданный поклонник моего творчества.

– А-а-а-а, да-да. Тот самый. А что?

– Никогда бы не подумал, что вы действительно существуете.

– Как видишь.

– А винишко ваше Луховицкое тоже существует?

– Хочешь попробовать? – у Аркадьича аж глаза заблестели, он был похож на Мефистофеля, что душу желал выкупить у Фауста.

– Конечно, это же легендарно.

– Аркадьич, не обращай внимания, у человека дофаминовый перебор.

– Двести рублей за литр и добро пожаловать в мир Луховицкого Диониса.

– Согласен.

– Аркадьич, ты что обалдел? Я не буду платить за твою экспериментальную жижу.

– Это твоя писанина – экспериментальная жижа, – разнервничался властелин гаражной ямы.

– У меня есть тысяча! – прекратил спор Сеня.

– Ты мне уже нравишься, пацан! – резко раздобрел хозяин винодельни, – На все?

– На все! – улыбнулся мой адепт.

– Вот это по-нашему. Пойдем, покажу тебе врата в Нарнию.

– Э-э-э-э, я с вами! – из меня поперло негодование.

– Кто не платит, тот не пьет.

– Я вообще-то его наставник, понял?

– Чего-о-о-о?

– Сеня, подтверди!

– Ты правда научишь меня?

– Ну ты ж напоишь меня?

– Безусловно.

– Слыхал, Аркадьич? Сеня – мой ученик.

– Ладно, пошли.

Красная облезлая дверь со скрипом открыла путь жаждущих к запасам Луховицкого Диониса. И полилось масло по ржавым трубам человеческих страданий. Аркадьич ныл за пробитую прокладку под головкой блока цилиндров, я традиционно о непризнании моего гения, а Сенька о том, что его не берет вино.

– Ветер веет с юга, – заорал я, поняв, что пришло время матерных творений Есенина.

– Начало-о-о-о-о-ось, – завыл Аркадьич, – ну не надо!

– Ты что-то имеешь против серебряного века?

– Ничего не имею, но ты только один стих постоянно цитируешь, он у меня уже в печенках сидит.

– Что помню, то и цитирую!

– Давай что-то новенькое!

– Так, у меня где-то в телефоне было сохранено! Читали Шурика Герасина? – мои собеседники отрицательно завертели головами, – Вот и я не читал, а тут попалось. Неплохо! И так…

– Опять ты про блядей? – запротестовал Аркадьич, – Виталя, ну сколько можно?

– Скрытая ото всех причина не решит проблему. Нужно кричать о ней.

– Ага-ага.

– Ты просто ничего не шаришь в поэзии. Темный лес, ей-богу.

– Ага, а кто на прошлой неделе орал, что все они латентные и у тебя к ним вопросики?

– Веяние времени, мой друг! Не поорешь, не проживешь! Сеня, ты этого престарелого дурака не слушай, наливай. Ты-то надеюсь, понимаешь меня.

Паренек задорно закивал гривой и молниеносно наполнил стаканы из трехлитровой банки.

– Задание первое. Сначала ты пишешь просто, а затем начинаешь усложнять. Зачем? Любовь к внутренним страданиям. Своим? Героев? Читателей? Всех сразу!

– Мне ответить надо?

– Ну да. Ты ж хотел познаний. Вот отвечай.

– Я не знаю.

– Подумай на досуге, потом расскажешь, чего надумал.

– Достоевщина?

– Возможно. Подумай еще.

– Почему по-пьяни у всех открывается полет мысли? – Аркадьич озвучил тревожащий себя вопрос.

– А это, Сеня, задание номер два. Смотри, какой у тебя мастер-класс.

– А почему только вопросы? Где теория?

– Мое дело – направить тебя, ответы ты должен найти сам, – взгляд мой переключился на висевшее на стене ружье. – Аркадьич, а давно тут ружье висит?

– Всегда.

– Ого, вот смотрю я на ружье, оно висит на стене, Чехов сказал бы, что выстрелит в этом году. Сомневаюсь, ибо патроны Аркадьич пропил еще в прошлом.

– Ничего я не пропил.

– Пропил-пропил, знаю тебя, сто процентов пропил, – я подскочил, сорвав ружье со стены, проверил дуло.

– Виталя, повесь, где висело, от греха подальше.

– Ничего. Точно не выстрелит. Но голову кому-нибудь разобьет. Приклад хороший. Крепкий. Сеня, задание третье, это по-чеховски?

– Не думаю.

– А вот зря, еще как по-чеховски, – я почесал репу, – Сеня, ты что-то пишешь вообще?

– Пытаюсь, выходит плохо.

– Материшься?

– Да не особо.

– А вот тут не стоит мелочиться, ибо мат – часть русского языка. Ты плохой литератор, если боишься острого словца.

– Я не боюсь.

– Ну вот.

– Давайте о чем-то житейском поболтаем, – негодовал Аркадьич, – меня эти ваши литературные мотивы уже достали.

– Обыденность убивает вкус к жизни.

– Бедность убивает вкус к жизни! – не сдавался властелин гаражной ямы.

– Чертовы гедонисты, как вы у меня в печенках сидите.

– Ну вот ты такой весь умник и дальше что?

– Видишь, Сеня, поговорить не с кем по душам, вернее нет людей, с которыми можно б было поговорить по душам.

– Ах, ты ж сволочь! – Аркадьич бросил в меня пустой банкой, благо промазал, стекло при ударе о стену разлетелось вдребезги.

– По душам, значит, со мной не поговорить? Валите отсюда, пока я за кардан не взялся.

– Без дурака не оценить широту ума, Сеня, не оценить!

– Пошли вон! Я сказал!

– Заливаясь алкашкой, ответов не найти. Забытье наступает лишь временно, а может еще и проблем подкинет. Вот, посмотрите, на эту обрюзгшую рожу! – я указал на лицо Аркадьича, – Осиневший разум способен творить хуйню, трезвый принимает ровные решения.

– Ну, держись, Штольман! – властелин гаражной ямы схватился за дуло ружья и попер в наступление.

– Как это по-чеховски! – подумал я.

Есть битвы, о которых никто не расскажет по телевизору. О подвиге этих людей не узнает никто. Они сделали все, что могли, и победили. Гаражное быдло было повержено творцом и его падаваном, правда, пришлось покинуть райский уголок. Заходящее весеннее солнце приятно било по глазам и намекало на продолжение праздника души.

– Дружба, как и любовь, уходит. Не так ярко, не так горячо, но уходит, – я взглянул на закат, – Как красиво. Сеня, есть деньги?

– Есть, а что?

– Отказ от бессмысленных иерархических лестниц делает человека свободным. Бедным, но свободным.

– Ты предлагаешь пропить все?

– Меня пугает изящное богатство. Мало того эти буржуи смотрят на тебя, как на говно, так еще и пролетарский страх, добавив тряски в коленях, принимает правила игры, где ты должен, просто потому, что дышишь этим воздухом. И не дай бог, выставят счет! Расплачиваться придется органами. Логики здесь нет. Бедность до поры, до времени заставляет быть такими. А если надоест? Буржуев поставят к стенке и трястись будут уже жирные чашечки.

– Я уже запутался! Так пить или не пить?

– Да-да, как говаривал Уильям наш Шекспир: «Вот в чем вопрос!» Ответ же очевиден. Избавь себя от ноши кошелька и поддайся коньячному ветру.

– Ты же писал, что стал меньше пить.

– Иногда стоит разрушать границы, чтоб обрести что-то новое.

– Мне кажется, что ты меня разводишь.

– Проебывать бабки безумно весело, особенно если они последние. Следующим днем, правда, жрать хочется, но к нищей жизни привыкаешь. Так хоть смысл появляется – не сдохнуть до зарплаты. Всем рекомендую – отрезвляет, а то вдруг вы зажрались?

– Ну точно разводишь!

– Знания, Сеня, стоят денег.

– Ты пока только вопросы задаешь…

– Не все люди отличаются нравственностью. Коньяк будет или нет?

– Да, будет-будет.

Нотками Дербента заиграла жизнь на детской площадке. Судьи с лавки переместили свои телеса к телевизору для просмотра слезливых сериалов, потому осуждение по поводу нравственной порчи места исчезло. Стало приятнее даже дышать. Полная луна пробивалась меж перистых облаков. Это было настолько красиво, что я почувствовал ее магию. Хотелось завыть…

– Жизнь, Сеня, научила людей быть скрытными. Излишняя откровенность частенько может выйти боком. В мире всеобщих тайн не любили болтливых, они выделялись и казались, нет, не смельчаками, что готовы к любым ударам судьбы, а балаболами, метающими бисер пред обществом, пытаясь выдать себя за того, кем не являются, то есть угроза человечеству в нарушении стабильности.

– Это сейчас глубоко было.

– Разливай, философ. – Я закурил. – Ты не куришь?

– Нет.

– Вот и правильно. Все это от лукавого. – Я задумался и добавил, – Вот тебе еще одно откровение из жизни писаки: я оживаю лишь на час, когда пишу. Жизнь обретает цвет, все остальное время она сера.

– Ты, получается, мертв?

– Мертвее некуда, мой друг. Лови момент. Гонимый идеей творец способен на многое.

– Я знаю, чувствовал однажды.

– Искать вход в портал – важное дело каждого писаки.

– И получается?

– Ты ждешь лета, ждешь, а вокруг полярный круг. Надежда на цветы – лишь глупость, застрявшая в больной фантазии, но ты все еще ждешь, надеешься… Люди, не покидающие дивана, ждут, когда же сбудутся их мечты.

– Ну вот я встал, я здесь.

– И значит ты уже лучше масс, но помни, что, когда занавес опускается, зрители восторженно расходятся, обсуждая сюжет и игру актеров. Последние же спешат в душ, чтобы снять осточертевшие портки, и надеются попасть в метро до закрытия.

– Как у Золушки после двенадцати?

– Вижу потенциал в тебе! Наливай давай, чего сидишь?

– Я что-то уже посинел.

– А тебе потом куда?

– В Раменское.

– На собаке?

– На собаке.

– До станции проводить?

– Да я сам.

– По этой и на ход ноги?

– По полстакана получится.

– Так шире шаг, чтоб был.

– Упаду.

– Не упадешь.

Творцы опустошили тару, наполнили и снова опустошили.

– Спасибо тебе, Виталь.

– Доброту забывают лишь твари.

– Чего?

– Как много их вокруг, будь внимательнее.

– Я как-нибудь еще заеду?

– Заезжай.

Сенька синей походкой отправился во тьму. Я закурил.

– Это ж надо? Ко мне уже как к мудрецу за знаниями ходят. Дожили, Виталий Александрович. Ты широко известен в слишком узких кругах. Что за бред величия? Нужно разрушить все созданное мной, ибо оно не имеет право на жизнь. Говорят, что Дали подписывал пустые холсты. Чертов великан! Мне еще далеко до него! Дурак ты или гений, покажет время.