Он смотрел на меня диким взглядом. Побитый жизнью и людьми. Грязный. Хмельной. И недовольный всем светом. Когда-то я называл его батей, но сейчас в нем осталась лишь оболочка, смутно напоминающая родного человека.

Сколько помню его, он всегда был во власти Диониса. Мозг его давно находился где-то там, у подножья Олимпа. Взывая к нему и моля. Но бог не слышал. Слышали все семейные, что бегали за ним и пытались спасти. Желал ли он этого спасенья? Нет. Первое время ему было, конечно, стыдно, он прятался, стеснялся своего дурмана в голове, боролся. Все бережно относились к его болезни, стараясь найти путь к исцелению, но увы, привычка стала восприниматься как должное. Рабство дна бутылки взяло верх. Человек, именуемый когда-то батей, портил все, к чему прикасался. Он пил, когда ему было хорошо, он пил, когда было плохо, пил просто потому, что нравилось пить. Прозрачная тара стала ему верной подругой, женой и матерью одновременно. Своих-то всех он свел в могилу. Сердца бедных женщин не выдержали каторги. На похороны он не ходил. Был занят поиском. Он ненавидел всех, кто мешал ему пить. Мать. Жену. Врачей. Меня. Он ненавидел даже моего младшего брата, который пошел по его стопам, потому что тот мог составить конкуренцию и претендовать на прелесть его души. Отнять. Украсть.

Временами я подолгу не видывал его. Он скитался где-то по миру в поисках чего-то неведомого нормальному люду. Философия маргиналов и отребья требовала лишь утоления жажды. Он открывал глаза. Пил. Он открывал глаза. Пил. Шли дни. Недели. Месяцы. Пил. Жизнь пробегала мимо. А он все пил и пил. Зимой жил в подъездах и теплотрассах, летом – где придется. Спиртовой эгоизм отправлял этих людей в агонию пред неутомимым желанием. Желанием напиться и забыться.

– Ты кто? – заорал человек, именуемый когда-то батей, когда я открыл дверь своей квартиры.

– Семён.

– Пусти, это мой дом! Я тут живу, проваливай ко всем чертям, сосунок!

– Пошел вон! Дочь разбудишь!

– Пусти! – еще громче заорал он и ринулся на меня с кулаками. – Это мой дом!

Я молча ударил ему в грудь, и человек, именуемый когда-то батей, упал, затем сел и, страдальчески кряхтя, почесал себе грудь.

– Я на тебя заявление напишу в полицию. Тебя посодют годов на десять. Покушение на убийство человека.

– А ты – человек?

– Не видно?

– Не видно! Какое-то животное…

– Какое еще животное?

– Шакал, может, даже гиена…

– Ты охуел? В квартире моей живет и на порог даже не пускает. Во гадина! Выпить-то хоть дай! – Он не просил, а требовал, словно весь мир обязан ему. Ведомый инстинктом, он пришел туда, где его когда-то любили, ценили и уважали, пока он не перешел все границы.

Я прекрасно понимал, что диалог вести с этим обрыдлым нет никакого смысла. Дома спали жена и дочь, и меньшее, чего хотелось, так это устраивать семейную встречу с блудным дедом.

– Щенок, иди и принеси мне выпить! – продолжал орать человек, именуемый когда-то батей. – Я знаю, у тебя есть. Дверь вон поменял, филки, значит, есть. Давай сюда! Ты мне должен! Я тебя вообще-то воспитал. Знаешь, сколько стоит поднять человека. А я тебя поднял… В школу ты ходил? Ходи-и-и-ил. В институт поступил? Поступил. А мог бы работать! Чего ж ты не работал? Это все я! Понял? – Он ткнул себе пальцем в грудь. – Благодаря мне человеком стал. Да, хотя какой ты человек? Та-а-а-ак, человечишка! Ну дай ты уже махнуть чего! – взвыл он. – Не томи душу!

Слезы градом полились из очей его.

Из-за двери выглянула пожилая соседка: «Опять припорол сюда, ханыга? Никак не оставит ребенка в покое! Гореть тебе в аду! Прости, боже, мою душу грешную, но силенок уж нет!»

– Сука! Старая сука, – пробормотал тот, – ненавижу!

– Я милицию вызову! Пусть упекут тебя суток на пятнадцать, как в прошлый раз.

– Вот она, народная любовь! – заорал человек, именуемый когда-то батей. – Ты, значит, паскуда, сдала? Почки из-за тебя отморозил. Кровью ссу до сих пор.

Соседка громко хлопнула дверью. Я последовал ее примеру.

– Выродок! Ненавижу! – доносилось из подъезда, затем недовольные удары в новую металлическую дверь.

Встала жена.

– Опять? – потирая сонные глаза, спросила она.

– Агась.

– Сделай что-нибудь, пока он Аньку не разбудил.

Еле заметно я щелкнул замком, взялся за ручку, резко опустил ее и всем корпусом ломанул в дверь, отчего буян влетел к соседнюю напротив и сполз наземь.

– Ты кто? – заорал он.

– Семён.

– Какой еще Семён?

– Живу здесь…

– Здесь я живу! – обиженно завыл человек, именуемый когда-то батей.

– Нет.

– Да.

– Манда! Вали отседа, пока не помог.

– А ты уж помоги! – Он протянул руку.

Пришлось дать этому телу ускорения. Из подъезда адепт Диониса вылетел с ветерком, споткнувшись на лестнице и кубарем спустившись на асфальт.

– Убивают! Люди добрые, помогите! – заорал он во все горло.

– Время – два ночи. Заткнись! А то грех на душу возьму!

– Посодят за покушение…

– За убийство!

– За какое такое убийство?

– За самое настоящее… убью тебя, папенька! И мир спасибо мне скажет!

– Эй, ты чего? – Глаза его округлились. – Я ничего… ухожу.

Он встал и поплелся к колонке. Пару раз упал, но все же дошел. Еще пять минут пытался попить, но падал.

– Чего стоишь, смотришь, рожу свою лыбишь? Помог бы… как тебя там?

– Семён!

– Долго мне еще тебя просить?

– Попроси вежливо.

– Поклон тебе не отвесить, сударь? А то я могу! – человек, именуемый когда-то батей, отвесил боярский низкий поклон. – Не соизволите колоночку подержать?

Я сжалился, нажав на рычаг колонки. Струя холодной воды ударила четко ему в голову. Он начал приходить в себя.

– Семён? – будто впервые увидев сына, опомнился батя.

– Полегчало?

– Есть выпить?

– Давай шурши туда, откуда пришел.

– Здесь мой дом.

– Здесь тебе больше не рады!

– Но здесь же… мой дом, – начал рыдать он. – Семён, ты – мой сын, а я – твой отец. Мы ж одной крови. Так нельзя. Мы – семья! Мы должны держаться вместе. Мир такой большой, а людей в нем родных так мало. Как же ты не понимаешь? Соломинки можно сломать по одной, а весь веник – нет. Мы с тобой и есть этот самый веник.

– Выпить не дам.

– Сука!

Во двор заехал милицейский «бобик», из которого выгрузились два стража порядка. Крепкие. Молодцеватые. С явным интересом в лицах.

– Буянит? – спросил один из них.

– Ага. Весь дом всполошил.

– Родственник или сосед?

– Да я без понятия, кто это, заберите его уже, я пошел спать.

– Семён, сука! – завопил человек, именуемый когда-то батей. – Какая же ты сука! Я для тебя все, а ты…

– Доброй ночи, – пожелал мне сержант.

– И вам, надеюсь, тоже доброй.

Я шел в сторону дома под звуки ударов берец по человеческой плоти. Жалко ли мне его было? Ни капли. Он давно уже не человек.

У двери в квартиру ждала жена. Взволнованная и невероятно красивая.

– Сём, он ведь снова вернется?

– Вернется! – вздохнул я. – Это ж батя, он всегда возвращается.