Васька Мутнодвижев карьеру алкоголика начал лет в четырнадцать. Именно тогда он со своими лепшими корешами поехал на «запорожце» в соседнюю деревню, где Колоссом стоял спиртзавод. Там же он впервые нажрался, там же попал впервые на дискотеку в ДК, естественно, подрался, а финалом изверг содержимое своего желудка. Впрочем, сие неудивительно для любого ребенка, молодевшего в двухтысячных. Любой знал, что если ты на самом дне синевы, то да, ты доставляешь проблемы обществу, а коли чуть выше, то ты – его самый мировой представитель.

Годам к двадцати Васькиным жизненным активом стали мощные связи с бутлегерами. Подполье торговало всем и вся, можно было найти паль любого разлива. Коньяк в пятилитровых белых канистрах. Водка со вкусами всех возможных фруктов. Текила. Ром. Виски. И многое другое. Естественно, он приторговывал и сам, в среде своих сокурсников, за что завладел неким почетом и уважением. Жить-то надо, приходилось вертеться. Это мажорам выдавали барыши их папеньки с маменьками, представителям же голытьбы так просто ничего не получить.

К своим институтским каникулам у него имелись знатные запасы горючего и деньжат, которые он планировал потратить на кутежи в славном граде Белосветске, где проживала его добрейшей души бабуля и где проводил он каждое лето с самого своего детства. В очередной раз встретили достойно. Прямо с поезда. И понеслась Васькина душа по кутежам. Общаги. Хаты. Снова общаги. Какие-то барышни. Какие-то сходки. Провожали солнце. Встречали солнце. Прекрасные мгновения. Две недели пролетели как миг в веселых тонах. Пришла пора и прощаться.

Взял он билеты на ночной поезд. Правда, дом бабули Васька покинул с вечера. Такова традиция. Обнял старушку и ушел в закат, чтоб доваляться в синей яме напоследок. Белосветск умел встречать, умел и провожать. Гудели в чьем-то доме. Шашлыки. Коньяк. Песни под гитарку. Женские слезы. Женские визги. Женские стоны. К полночи выдвинулись в сторону вокзала. Веселой толпой. Человек десять. Даже беременная дама была, хозяйка кутежного дома. Не пила. Не стоит переживать. Контролила своего благоверного, прибившегося к заблудшим душам. Пили из пластика. Пили из горла. Было весело, пока не появились стражи правопорядка.

«Добрый вечерочек! Пройдемте!»

Начались качели. Оказалось, что пить под камерой у вокзала – преступление. Хотели забрать всех. Переговоры начали гормоны будущей матери, что вопила громче рупора, объявляющего поезда. Милиционеры решили не связываться, приняли только Ваську. Тот, как бравый арестант, принял всю вину на себя.

Далее допрос и порицания в вокзальном отделении милиции. Шмон. Без понятых и адвоката. Лишь два слуги Фемиды: первый – лейтенант с монобровью, второй – просто злой сержант, видать, с похмелья.

– Я буду жаловаться в Международный суд по правам человека в Гааге! – орал Васька.

– В хуяге! – заржал монобровист. – Сумку открывай! Проверим тебя на запрещенное.

– Я требую адвоката и один телефонный звонок! – сопротивлялся Мутнодвижев.

– Ого, ты сериалов, шоль, насмотрелся, баламошка? – заржал во все зубы лейтенант. – Михалыч, познакомь его с понятым.

– Это я запросто! – Сержант достал из-за стола длинную резиновую палку. – Понятые, внимание!

– Э-э-э-э! Вы че, епт! – заорал Васька и подскочил с табуретки в край кабинета.

– Михалыч, смотри-ка, да у нас побег!

Прыткий сержант в два шага нагнал арестанта и охерачил наотмашь дубинкой. Не прицельно. Как вышло. Васька взвыл.

– Вот поэтому вас массы и не любят! – еле слышно выдавил он из себя, но чуткий слух палача уловил и молниеносно наградил еще парой ударов.

– Сумку открывай! – заорал монобровист.

Васька обиженно подошел к своей поклаже и открыл замок. С самого верха лежала ничем не прикрытая литровая бутылка Jack Daniel's.

– Смотри-ка, Иваныч, контрабанда!

– Ничего не контрабанда! – протестовал Мутнодвижев.

– Чего ты тут мне в уши ссышь? Акциз криво приклеен, наклейка не посередине! – провел свою алкогольную экспертизу сержант.

– Михалыч, изымай!

– Че это? – воспротивился Васька.

– Михалыч!

Сержант охерачил разговорчивого делягу по хребтине и изъял бутылку.

– Еще и штраф за распитие! Пятьсот рублей с тебя. Готов оплатить?

– Готов!

Лейтенант постучал ладонью по столу. Васька достал из заднего кармана джинсов фиолетовую бумажку и аккуратно положил на обозначенное место, затем разгладил, вышло не особо.

– Ну че, я пойду?

– Куда это ты собрался?

– На поезд!

– Не в этот раз…

– Как это не в этот? Я ж штраф оплатил…

Сержант снова охерачил Ваську…

– Иваныч! – осуждающе посмотрел на него монобровист.

– А я думал, надо!

– Кинь его во вторую, пусть посиди-и-и-ит, отдохнет…

– Это я легко! Пошли, бедолага! – Сержант жестко схватил Мутнодвижева за предплечье.

– Ну отпустите, гражданин начальник! Мне ехать надо! У меня поезд…

– Тут у всех поезд! – Лейтенант даже не повел своей монобровью. – Иваныч, уводи!

Уводить пришлось недалече. Ваську посадили в клетку, где сидеть долго просто невозможно, ибо его предшественники обоссали все полы. Сушняк еще этот начал напоминать о своем существовании. Он походил из стороны в сторону. Напротив, за решетчатым окном стражи правопорядка организовали борьбу с алкогольной контрабандой.

«Вот же суки!» – подумал Васька, но заорал:

– Вольному – воля!

Из дежурки раздался задорный хохот.

– Районный прокурор, при галстуке с портфелем, – изрядно плохо завыл то немногое, что он знал из репертуара «Бутырки». – Судья обряд одел, лениво начал тему…

Иваныч закрыл дверь, но Ваську сие не остановило. Он начал петь громче и хуже, да так, что бабенки из караоке позатыкали бы уши.

– Шарик, я, как и ты, был на цепи. Шарик, рубал хозяйские харчи…

Больше он песен близко к тексту не знал, потому орал их на повторе. Через полчаса пришел повеселевший Иваныч и задорно охерачил Ваську палкой пару раз, отчего тот стал выть с вызовом и надрывом. Еще через полчаса песнопений стражи сдались или сжалились, кто их вообще знает, что у них на душе. Обещали отпустить на поезд, но при условии, что он заткнется. Арестант успокоился. Объявили поезд.

– Ну все, приехал! Отпустите!

– Еще не время! – гаркнул закуривший монобровист.

– Да как не время?

– Полчаса он стоит!

Васька маялся из стороны в сторону по клетке. Постоянно поглядывал на часы.

– А сейчас-то время? – спросил арестант через десять минут.

– Не время! – повеселел и сержант, бутылку, похоже, они уничтожили.

– А сейчас-то время? – спросил арестант еще через десять минут.

– Успеется, Василий! – зевнул лейтенант в своей конуре.

За пять минут до отправки поезда в замке образовались ключи. Гордая птица выпорхнула на свободу. Нельсон Мутнодвижев глянул на часы: осталось три минуты до отправки. Бежал он так, как никогда не бегал. Арестант совести запрыгивал уже в последний вагон уходящего поезда. Счастливый, что вышел по УДО, но душа не могла простить вискарь и фиолетовую бумажку. Спустя пять вагонов он оказался в горизонтали на полке. Ехать было всего три часа до следующего пункта его приключения. Вышел в Колошмее, там недалече жил его институтский товарищ Сёма Волков, что ждал в гости.

Светало. Пять утра. Полустанок. Деревянный одноэтажный вокзал. Ни души. Только Васька и его сушняк. Все ларьки закрыты. Жизнь еще не наступала. Естественно, Сёма поступил, как самый настоящий волчара, то бишь проспал. Еще час Васька колотился при вокзале. К одолевшему сушняку добавилась еще одна трагедия. Сигареты есть, а огня нет. Жизнь подкидывала новые испытания, однако ж наш герой не сдавался. Археологические исследования дали свои плоды, в окрестностях станции он нашел спички. Сырые. Ночью был дождь. Он громко матерился, виня всех и каждого, кто вспоминался в тот миг, досталось даже воронам, мирно сидящим на крыше и наблюдающим за процессом. Васька резко схватил с земли камень и швырнул в их сторону. Чернокрылые, недовольно каркая, разлетелись. В одиночестве бедолага продолжил жаловаться на судьбу всем известным и неизвестным богам.

Люди вообще любят страдания, нарочито выставляя их напоказ. Мол, такой я – бедный и несчастный, жалейте меня. И плевать, какого особь возраста, пола и социального положения. Цель таковых – перестрадать единомышленников, показать им, что тебе хуже, чем им. Зачем? Они думают о рае, ибо за страдания на земле зачтется на небесах. Они почему-то уверены, что попадут туда. По сути сие – любовь к мазохистским терзаниям души и самокруткам, очередная форма сексуального фетиша, насилующая мозг отказывающихся играть в эту игру. Вердикт – отдельный котел в аду, да чтоб черти поактивнее подкидывали дровишки.

Жизнь забила гаечным ключом, когда Васька нашел ржавую колонку, с которой испил живительного эликсира, от него веяло болотом, однако ж лучше так, чем никак.

Сёма приехал с батей. Батя одарил страдальца огнем. Как же приятна сигаретка с похмелья. После долгого ожидания. Никотин попал в легкие, чем оживил восприятие ярких тонов одинокого путника. Дали и воды. Нормальной. Артезианской. Осушил полторашку. Дальше ехали час по разбитой дороге. Волков-старший вел машину и экскурсии по красотам мест их Пердянска. Сёма кивал и вставлял пять копеек. Васька провалился в свои мысли.

Мимо пролетали разнотонные названия. Кресты. Марьино. Барятино. И другие. Каждый из них испытывал провинциальную гордость о том, что условный Миклухо-Маклай оставался здесь на побывку, проезжая мимо. И все! Машина неспешно несла его по пустой узкой дороге. Вокруг – леса и поля. Богата все же матушка-природа на дивные виды. А вот люди подкачали. Время здесь словно застыло. Когда весь мир мощным рывком рванул вперед, эти местечки остались где-то там. Вдали. За бортом. Старые комбайны уже который десяток лет делали свое дело. Хибары, окруженные покосившим забором из высохших досок. Дырявые крыши. За знаком «Конец области» закончился и асфальт. Машина запылила от щебенки под колесами, подвеска загремела. К великому счастью недолго. Метров через пятьсот объявился асфальт. Ветхий. Дырявый. Но все же асфальт. Местами ровный. И снова деревеньки, деревеньки, деревеньки. Нет встречных машин. Нет попутных. Всеми забытый край. Всеми забытые все.

Козы паслись у дороги и опасливо разбегались при виде нежданного транспорта. Коровы показались менее уступчивыми. Пришлось постоять, пока старый пастух прогнал их дальше в поля. Дети, катающиеся на велосипедах посреди дороги. Что они делали в такую рань на улице? Ваське было непонятно, как и то, что те одарили возмутительным взглядом нарушителя спокойствия. Тоска. Два забулдыги, мотающиеся из стороны в сторону, пытались сохранить баланс и не уронить самое дорогое, что есть на этом свете, – водку на донышке стеклянной бутылки. У Васьки начала выделяться слюна. Он тоже бы не отказался от стопочки даже самой мерзкой и вонючей горячки. Далее начали появляться бабушки в фуфайках, держащие путь в неизвестном направлении. В их жизни не осталось ничего цветного, кроме ярких платков, прикрывающих голову.

И снова поля, деревни. Развалины церквей, до которых нет дела никому, у кого есть деньги. А кому есть дело, у тех нет денег. Так и терпит поражение камень от природных невзгод. Путь рождает мысли, да такие, что место им только здесь. Там, в цивилизации, они б не пришли. Почему? Пока не окажешься в глуши, не поймешь. Продуктовые магазины. Сельсоветы. Огороды. Все как под копирку. Все умирает под мотив гудящих ЛЭП, что несут электричество в города. Никто б ведь и не задумался, сквозь какие буераки проходит свет из их модных лампочек, купленных на распродаже в гипермаркетах. Холмы. Овраги. Вверх. Вниз. Поворот за поворотом.

«Что за волшебный край? Неспешный. Глубокий. Живущий своим ритмом. В городе все не так!» – подумал Васька.

Организм его кричал, даже выл, моля о помощи. Вестибулярный аппарат растрясся под воздействием похмелья, паров бензина и неровной дороги. Васька начал зеленеть. Васька мечтал о смерти. К счастью, смерть отменили нольпяточкой пивка по приезду. Холодненькое. Из холодильника. С испариной на стекле. Будто масло пустили по ржавому механизму, что начал медленно оживать, раскручивая уставшие узлы своих агрегатов.

– Ты когда-нибудь бывал на охоте? – задорно спросил Сёма.

– Нет.

Волковы переглянулись.

– Значит, сейчас пойдем.

Все трое, вооружившись одним ружьем, три часа бродили по холмам и полям, километров пятнадцать, выстрелили разок в сторону полуспящих уток и побрели обратно. Ни с чем. Васька все это время страдал, но во имя правил приличия сильно не бухтел на радушный прием. Как-никак приключения! А что тут еще делать?

– Значит, пойдем на рыбалку! – обозначил свои новые стремления Сёма.

– Может, не стоит?

– Как это не стоит? Ты что, зря в гости приехал?

Васька тяжело вздохнул, но все же сел в четыреста восьмой «москвич», оставшийся в наследство от деда охотника-рыбака.

Огромный пруд. Резиновая лодка. Качали ножным насосом. По очереди. Благо спас самогон, прихваченный гостеприимным хозяином.

– Вот такая рыбалка мне больше по душе! – Васька выдохнул и лупанул горяченького из железной мензурки.

– Без рыбы – не рыбалка.

– Ну не клюет же!

– Наверно, ушла рыба.

– Куда? Это ж пруд!

– На дно ушла.

– Да брось ты! Хорошо ж сидим. Всяко лучше, чем на охоте.

– Это просто мы без добычи сегодня, так бы совсем другое дело.

– Эх, бабу бы сейчас.

– Какие бабы на рыбалке? Это ж чисто мужское занятие, куда от баб отдыхать ездят. Так батя говорит. А батя херни не скажет.

– Может, и не скажет, только ему вот есть от кого отдыхать, а нам от кого?

– У тебя ж была какая-то барышня.

– Была-то была, да сплыла. Женщины, Сёма, безумно любят дрочку, особенно когда дрочат мозги мужикам. Туда-сюда. Туда-сюда. Оргазм. Сие приносит фонтанирующий экстаз.

– Чего?

– Наливай, говорю!

– Нет, ты уж объяснись. А то мы тут в деревне не все философы, как ты.

– Понимаешь, Сёма, людям нравится свет, исходящий из других, они боготворят ему и рукоплещут, но к тьме они слепы, слепы до тех пор, пока та не поглощает небосвод, но только слишком поздно. Ты впускаешь женщину в свои врата, а она приводит людей с оружием, прячущимся в Троянском коне. Доверие, знаешь ли, несет лишь утраты, причем часто невосполнимые, а хочется чего-то особенного, чтоб как в кино. И страсть, и помидоры всегда цвели. В жизни все, к сожалению, не так. На картинку красивую повелся. Все ж смотрят на красивую мордашку. И все, держи, паря… моральное насилие!

– Сиськи еще, жопа! – заржал Волков.

– Ну да!

– А в башке бом-бом!

– А тебе не по херу?

– Так если ж поматросить и бросить, то по херу, а если вдолгую? Мне надоело после каждой ебли успокаивать дам, а то ж они чувствуют себя использованными. Как в мелодраму попадаешь, я серьезно. Самой же надо было, а все равно – слезы и сопли, мол, я тебе доверилась, а ты воспользовался и всякое такое. У них это в башке заложено, где-то на нейронном уровне, и никак не выковырять. Много раз уже проходил. Надоело. Понимаешь, надо ж род продолжать как-никак с достойной. Нужна графиня, не меньше.

– Ты сам-то граф, че ль?

– За титулы и звания!

Пацаны чокнулись и выпили.

– Жениться надо на той, чтоб во всем ваши интересы совпадали. Маман у меня знаешь как говорит?

– Как?

– Если не ваше, то встали жопа к жопе и пошли в разные стороны, и нечего насиловать друг другу мозг. А то придумали эти качели: «Воспитаю под себя, сломаю и все такое». И зачем это?

– А ты вот не скажи, посрешься вот с барышней, а потом как в койке помиришься. Красота-а-а-а! – Сёма закурил.

– И долго так будет продолжаться?

– Да хоть всю жизнь. У нас вон в деревне у всех так. «Милые бранятся, только тешатся» – слыхал такую поговорку?

– Ага, вот тратишь ты на нее свои силы, лучшие годы и средства.

– Да какие средства, я тебя умоляю…

– А вот такие… трусы, вон, например, знаешь сколько стоят?

– Не-а.

– Дорого, брат, дорого. Почему-то все леди думают, что они – королевы, блять, Великобритании, судя по количеству их кружевных трусов в гардеробе. А ты им покупай! На ногти там давай, на ресницы и всякое такое. А там чтоб гладко было, знаешь сколько стоит?

– Где это – там?

– Ну там, внизу!

– А-а-а!

– Дороже, чем твой «москвич» стоит.

– Чего-о-о-о? – Глаза Сёмы полезли на лоб.

– Того! Мне дамочка одна рассказывала. Хочешь красоту – плати! Так нынче мир устроен, брат… А не будешь платить – они найдут тех, кто может… и все, пиши пропало!

– Так надо красивую сразу брать, – рассмеялся Волков, – давай мы тебе в деревне тут найдем. До фермы мотанем. Знаешь там девицы какие? У-у-у-ух! Кровь с молоком.

– Ага, себе сначала найди.

– Предки найдут да засватают.

– Что за старорежимные скрепы?

– Зато удобно…

– А если страшная?

– Судьба!

– И на кой такая судьба? Или сбежит от тебя, дурака, вообще…

– Не сбежит. Так не принято… Это ж позор какой для семьи.

– Ага, а если ты – мудак?

– Чего это я мудак? – Сёма слегка ударил Ваську в плечо.

– Ты пакшами своими не маши, перевернемся.

– Не ссы! Не перевернемся!

– Я вообще-то к примеру.

– На себе такие примеры приводи!

– То есть, по-твоему, если девка замуж вышла, то все – пути назад нет?

– Это у вас там в городе есть, а тут – нет.

– Херня все это.

– Нормально. Все так живут. Нормально живут. Хозяйство поднимают, дома строят, детей рожают.

– И все?

– А чего тебе еще надо?

– Разве это жизнь?

– Еще какая…

– Сём, у нас, походу, лодка спускает.

– Чего? А, в натуре спускает… Наливай! – заржал Волков. – Тогда точно не потонем.

Выпили. Сёма греб, а Васька черпал воду. Чуть не потонули, но доплыли.

– А я тебе говорил, что не потонем!

– Ты говорил, у тебя банька есть. Поехали туда.

– Конечно поехали. Сейчас покажу тебе только дорогу, где можно дрифтить! – Новый гениальный план был не хуже предыдущих.

Пятидесятилетний «москвич» не выдержал своего изнасилования и умер. Сёма бегал вокруг машины, пытаясь поймать связь.

– Не ловит? – вылез на улицу и Васька.

– Не-а!

– Может, поедет кто и на трос возьмет?

– Да не, тут редко кто катается. Да не ссы ты! Сейчас починим и поедем! – Волков открыл капот и засучил рукава, затем почесал подбородок и внимательно посмотрел на сердце машины. – Ну тут все понятно!

– Чего понятно?

– Дел на пять минут. Надо выпить. Так сказать, для вдохновения.

– Тут по одной осталось.

– Ну как раз. Через двадцать минут уж дома будем.

Прошло десять минут. Двадцать. Час. Полтора. Сёма все колупался. Не спавший толком Васька отъехал в гости к Морфею. Снилась ему прекрасная рыжая женщина с голубыми задорными глазами, щечки такие розовые-розовые, сама стройная-стройная, и так и манит чертовка на большую кровать. От возлюбленной его оторвал старший Волков, что приехал спасать сынку с корешем.

Автомобиль воскресить не удалось. Цепанув на трос колымагу, «москвич» был вояжирован восвояси.

Дома принимали по-людски. Стол. Баня. Пили. Ели. Парились. Бегали в речку купаться.

– А пошли на мотоцикле кататься! – снова предложил очередной деревенский аттракцион Сёма.

Васька согласился, и дали с ветерком. Куры разбегались в стороны. Пацаны с уважением кивали. Девчонки крутили пальцем у виска. А вечерком температура тридцать восемь. У обоих. Два дня в лежке, а на третий Васька покинул деревню. Вот и погостил, как говорится, пора и домой!