– Ай да, Аня, ай да, красотка, – восхищался тренер, увидев, как она четким ударом ноги в челюсть вырубила мужика на ринге тренировочного зала.

– Спасибо, тренер!

Аня в кикбоксинге уже не первый год. С девчонками ей тренироваться было неинтересно. Не тот уровень. А вот зарубиться с мужиками – в самый раз. Особенно когда она побеждала их, гордость распирала ее изнутри. Аня – вообще девочка не промах. Она – десантница с парой сотен прыжков. Стреляет, как ковбой, и бегает, как его лошадь. Да еще и недавно получила заветное звание «КМС». Мужики принимали ее за свою, ибо пила она наравне с ними. Все это скрывалось за девочкой с вполне хорошей фигурой и милым личиком. Иллюзорный диссонанс во плоти.

Однажды с утреца бытовая жизнь направила ее в «Пятерочку» у дома.

– Уважаемая и прекрасная сеньорита! – подрулил к ней караулящий людей на входе местный алкаш. Руки его тряслись, а организм требовал лекарства. – Не соизволите ли вы честному работяге…

– А ну съебал отсюда! – не дослушав нарушителя своего спокойствия, дерзанула ему Анна.

– А чего так резко-то? – в голосе его звучали явная обида и возмущение.

Аня исподлобья зло посмотрела на него, и алкаш решил ретироваться.

Она и так встала не с той ноги, да еще и этот хлыщ в 8 утра. В воскресенье. Откуда они вообще берутся в такую рань? Жизнь – игра, а правила ее – поиск синьки, чтобы упороться? Идеальная такая жизнь, если ты погружаешься на дно.

В продуктовом к ней приебался еще один потрясающий тип. Именно приебался. В тот момент подходило именно это слово. Художник, что ли, судя по мольберту в сумке, висящей на его дохлом плечике. Цветной шарф и беретка. Беретка, блять. Кто сейчас вообще ходит в беретке? Что это за полупокер вообще?

– Здравствуйте, не поймите меня превратно, вы мне так понравились.

– Чего-о-о, блять? Откуда вы вообще беретесь сегодня такие юродивые? Ты себя в зеркало видел, додик? Я ж тебя левой одной перешибу, если не отвалишь.

– Да нет же, вы мне понравились как объект для моей картины. Я – художник.

– Слышь, художник, я сейчас вот прям не в духе. Иди-ка ты подобру-поздорову, пока я тебе твои кисти меж мольбертов не запихала.

– Что же вы ругаетесь, я лишь…

– До свидания!

– Но…

Аня посмотрела на него сурово, словно она пред боем за титул чемпиона мира на «Битве взглядов», художник осекся на полуслове. Что ж за день-то такой? Единственный выходной на неделе, и уже за утро два мудака, что пытались вторгнуться в ее личное пространство. А это, знаете ли, опасно! Анна не всегда дипломатична. Жизнь в Ростове и служба в ВДВ по контракту научила ее меньше разговаривать и больше бить. Сегодня что-то смалодушничала, за что корила себя. Но кого там бить-то? Алкаш, которому три вздоха и так осталось, или этот с мольбертом? Он и так бедолагой уродился.

Аня вообще и за мужиков-то их не считала. Что ты за мужик такой, если не можешь пробежать 10 километров, а потом еще вступить в неравный рукопашный бой с толпой отморозков. Таковы идеалы. Чем квадратнее лысая башка и крепче мускулы, тем лучше. Мужик – это тот, кто и в огонь, и в воду, и в медные трубы. А не вот эти слюнтяи, что ходят зимой в коротких штанишках, обмотав свою тонкую шейку километровым шарфом для сбора стекающих соплей, или скатившиеся одноклеточные, жаждущие добить свое тельце каким-то суррогатом.

Всю следующую неделю Аня занималась тем, чем обычно. Бегала, прыгала, била кирпичи о голову, да мужиков на тренировках по кикбоксингу.

– Аня, активнее работай, активнее, – орал на нее тренер, и она работала, работала активнее. – Во-о-о-от, так-то лучше! Федор, а ты чего там с бабой справиться не можешь?

Федор с бабой справиться не смог, пропустив в печень.

– Все молодцы, Аня, подойди!

– Да, тренер!

– На соревнования поедешь! Победа твоя! Сто пудов!

– Хорошо! – еще не отдышавшись, говорила она. – Когда?

– Через месяц.

– Хорошо!

– Ань, тут это, какой-то клоун тебя спрашивал!

– Какой еще клоун?

– Художник, что ль, какой.

– Чего?

– Да я ебу что ль, Ань! На выходе он. Давай. До завтра.

– Хорошо, тренер!

Сказать, что Аня была не зла, ничего не сказать. Похоже, этот «пятерочный полупокер» следил за ней, иначе как он тут оказался. Не переодеваясь, она вышла из зала. Вонючая и блестящая от стекающего по ней пота. И ждал ее действительно он. «Пятерочный полупокер». С мольбертом и в беретке. Стабильно мудаковато. Аня с ходу прижала его к стенке, одной рукой взяв его за шею, а второй обозначив намерения на удар.

На руке своей она почувствовала какой-то крем, которым он смазывал себя. Ну точно полупокер. Ане стало слишком мерзко, отчего она еще сильнее сдавила его шею. Додик захрипел.

– Ты че, сучилище, меня преследуешь?

– Ан…на, Ан….на! Пу….с…..ти…те!

– Ты еще и узнал, как звать меня? Ах ты ж тварь такая! – конец фразы художник дослушивал в полете.

Повелитель беретки упал с не меньшим грохотом, что и его мольберт. Аня ринулась на него, но тот выставил руки пред собой, моля.

«Не бейте! Не бейте!»

Но пущенную ногу Ани, что врезалась в фанеру художника, уже было не остановить, тот кувыркнулся еще пару раз по земле.

– Выслушайте! Выслушайте!

– У тебя 30 секунд.

Художник пополз до своей сумки и выудил оттуда карандашный рисунок. На нем была она. Аня. В карандаше. Словно фотография. Аня охуела.

Никто прежде не рисовал ее. Все ухаживания от ее бравых десантников заканчивались на налитой рюмке да нелепых мычаниях, когда кто-то пытался совратить ее. Чаще по пьяни. Анька и сама была не прочь выпустить пар в кровати, однако мгновенья любви кому попало не доставались. С детства с понятием. Блядей не уважали, хоть и желали. Но Аня ровная девчонка, пацаны уважали.

– Анна, я вижу в вашем лике огромный потенциал. Будьте моей Моной Лизой. Вершиной моей карьеры художника. Мы будем встречаться, когда вам удобно. Картину я подарю вам. Не переживайте.

– Хммм, – Аня заинтересованно задумалась, – а встречаться нам зачем?

– Вы будете мне позировать. А я с вас писать.

– Слышь, – снова замахнулась на художника она, – еще я, блять, перед тобой голой не сидела!

– Извольте! Извольте! Анна! Не надо наготы! Вы будете в одежде! В любой! Как вам удобно!

– И чего, долго сидеть?

– Процесс длительный.

– Так, жди тут, позже договорим.

Аня пошла переодеваться и в душ. Странные мысли залезли в ее голову. Никогда бы она о себе не подумала, что может согласиться на предложение этого полупокера, однако ж в каком-то фильме она видела подобное действо. Стоя под душем в тишине, ибо девчонок в зале не было, она представила себе, как принесет картину в казарму и повесит у себя в каптерке. Вот-то все охуеют. Но ведь придется как-то не придушить этого вежливого оленя. Такой он, конечно, тошнотный. А если он слюни пускать начнет на ее шикарное тело? Аня посмотрела на себя под градом капель, летящих из душа. Стройные ножки. Кубики на прессе. Небольшая, но красивая грудь. Подтянутая попка идеальной формы. Ну точно будет пускать! Тогда ж Аня ему поможет ему их подобрать. Вместе с зубами.

Аня неспешно собралась, вышла из душа и направилась к выходу.

– Ань, смотри, художник-то твой, как собачонка тебя все ждет! – заржал Федор, что еще недавно пускал слюни на маты от ее пропущенного.

– Федь, не заставляй меня делать тебе больно, ок?

– Да ладно, чего ты, мы ж шутим.

– Я? Нет!

– Потрахалась бы, что ль! Злая, как псина!

– Я тебя сейчас трахну, но тебе не понравится!

– А если понравится?

– Пока, Федь! Не болей!

– И тебе до свидания!

– Никаких свиданий у нас не будет. Не для тебя мама ягодку растила.

Федор промолчал, а Аня поймала себя на мысли, что не дала в обиду художника, то есть полупокера. Не к добру все это. Не к добру.

– Тебя как звать-то? – спросила Аня у бедолаги.

– Родион.

– Имя-то у тебя вон какое мужицкое. Ого-го. Родио-о-о-о-о-н. А ты вон какой дохленький! – Аня слегка ударила по плечу, так сказать, по-братски, но художнику этого хватило, чтобы его бренное тело переместилось на полметра.

– Давайте я вам покажу свою мастерскую. И мы там все обсудим.

– Родя, ты меня сейчас в подвал какой-то затащить собрался? – засмеялась Анька и как-то буднично сообщила: – Ты смотри у меня, если ты насильник там какой, то я тебе все зубы повыбиваю.

– Да нет, что вы, Анна, Анна, что вы. Я к вам исключительно с творческим интересом. Лик ваш превосходный идеально ляжет на холст. Да и не подвал это. Бывшее помещение швейного цеха.

– Так это ж вон за тем домом, я знаю.

– Ну да.

– Ладно, маньяк, веди в свое логово.

Старое красное кирпичное здание раньше принадлежало швейной фабрике, а теперь тут чего только нет. Магазинчики с ширпотребом. Ломбард. Рюмочная, у которой всегда терлись забулдыги. И Родина мастерская. На железной двери, что отделяла ее от внешнего мира, присутствовало тоже своего рода искусство. Наскальная живопись, оставленная каким-то недорослем, в виде детородного органа. А чтобы замысел уличного художника был интерпретирован в верном русле, снизу он так и подписал: «Хуй!».

– Нам сюда! – копошась в замочной скважине, сказал Родя.

– Какая-то хуевая у тебя дверь! – хохотала Аня.

– Да я закрашивал, а они снова рисуют. Я решил не обращать внимания.

– А если по щам малолеткам надавать?

– Ой, что вы, что вы, Анна. Они ж дети!

– Постарше станут, потом тебя же тут гопнут, а ты все будешь говорить: «Они же дети!»

– Проходите, Анна! – он галантно придержал для дамы дверь.

– Слышь, маньячелло! Давай-ка ты первый пойдешь! А то дашь мне по башке чем-нибудь тяжелым и все, пиши пропало.

– Да вы что-о-о? Я… никогда!

– Да ладно тебе, не пыхти! Пошли уже!

За длинным темным коридором с мигающей лампочкой, как в самом заправском триллере, была лестница, которая вела на второй этаж. После нескольких минут, проведенных в темноте, глаза Ани не сразу привыкли после попадания в светлую комнату с большим окном, выходящим на внутреннюю территорию бывшей швейной фабрики.

В мастерской, говоря по-русски, был конкретный срач, который Родя называл творческим беспорядком. Какие-то треноги, недорисованные, вернее недописанные картины, холсты, краски, грязные кисти.

– Ну вот тут я и творю. А вот здесь, – он забежал на небольшой постамент и с восторгом сообщил: – здесь вы будете мне позировать.

– А чего делать-то?

– Просто сидеть и не двигаться, а мастер сделает свое дело.

– Ты это не выебывайся, мастер!

– Милочка моя! Вы так мило материтесь, даже нисколько не режет слух.

– Еще раз назовешь меня милочкой своей, слух твой прорежет моя нога.

– Анна, отбросьте агрессию и погрузитесь в творческий поток. Смотрите, как же это прекрасно! – Родя закружился вокруг своей оси.

«Долбоеб!» – подумала Аня, но вслух не сказала.

– Может, чаю или кофе?

– Кофе!

Родя, изображая балеруна, в несколько прыжков доскакал до старого советского холодильника «Орск», который больше напоминал саркофаг, и выудил оттуда бутылку с молоком.

– Вам с молоком?

– Мне черный! С молоком это для педиков!

Родя решил не ставить свою ориентацию под сомнение пред своей музой и поставил бутылку обратно.

– Ваш кофе!

– А ты долго еще вокруг меня скакать будешь?

– Вы ж муза моя! Муза, что заставляет мою душу петь. Это самое малое, что я могу для вас сделать.

Аня вообще не привыкла к тому, что за ней кто-то ухаживал, ибо за этим всегда скрывался какой-то подвох, но сейчас ей почему-то это нравилось. И дверь подержал. И волновался за ее голову, когда шли по темным коридорам, указывая на торчащие из стены куски арматуры. И кофе сделал. И конфеточек дал. И никакого намека на секс. Что же замышляет этот полупокер?

– Анна, душенька моя! Когда вам удобно встречаться со мной?

Кровь в теле музы стала подкипать, а глаз подергиваться.

– Так, Родя, тебе когда-нибудь ломали пальцы?

– Н-н-нет, а что?

– Так вот это последнее китайское предупреждение. Еще раз назовешь меня милочкой, душенькой, хуюшенькой, я тебе точно пару пальцев сломаю. Понял?

– Х-х-хо-ро-ш-ш-ш-о!

– По воскресеньям.

– Про-с-с-с-ти-те, что по вос-с-с-с-кре-с-с-с-еньям?

– Родя, не тупи, свободная я по воскресеньям. Где-то с 10 до 12 перед «треней» могу забегать.

– Это лучшая новость в моей жизни, Анна.

– Спасибо за конфетки, я побежала. Не провожай! У меня пятерка по топографии. Дорогу запомнила.

– Прощайте, Анна! – с грустью в голосе сказал художник.

Аня шла домой и размышляла, как вообще могло такое случиться, что она нашла общий язык с каким-то дохлым полупокером, да еще и согласилась тусить с ним раз в неделю. Наверное, любопытство, не более. Однако в мысли ее всю неделю закрадывалась грядущая встреча.

В воскресенье у хуевой двери ее ожидал Родя.

– Давно стоишь?

– Давно, боялся, что вы придете, а тут закрыто и уйдете. Мое сердце бы не пережило этого.

– Какой же ты ванильный, Родя, аж блевать охота.

– И я вас рад видеть, Анна.

– Здаров. Пошли уже рисоваться. Или как там правильно.

– Конечно, конечно, после вас, – он снова галантно придерживал хуевую дверь, пропуская даму вперед.

– Какой же ты кавалер, Родион! Охуеть просто!

Так Аня стала натурщицей. Кто бы мог подумать? Она лишь просто сидела на старом советском кресле, а Родя что-то малевал на своем холсте, периодически выдавая фразы типа: «Великолепно!», «Превосходно!», «Восхитительно!». Ей не нравилось долго сидеть на своем месте, но что не сделаешь ради искусства.

И так воскресенье за воскресеньем.

Родион не показывал ей свое творение, даже несмотря на Анины угрозы, а она умела быть убедительной.

– Это как платье невесты жениху до свадьбы увидеть!

– Родя, тебе не кажется, что ты сейчас втираешь мне какую-то дичь? Что ты вообще нашел во мне? Я же обычная. Ничего такого во мне нет.

– Вы заблуждаетесь, Анна. В женщине столько всего прекрасного. Свет, что излучают они, дарует миру счастье. А в вас горит ярчайший огонь. Чистая энергия. Я как увидел вас, сразу понял, что вон она – моя муза. Восхитительная из восхитительных. Красота лика вашего – самое что ни на есть искусство. В вас течет жизнь, а естество влюбляет в себя.

«Гладко стелет фраерок», – подумала Анна, но вслух сказала: – Слова твои сладки для любой дамы, – а затем поняла, что сказала, и снова поток мыслей накрыл ее: «Аня, слова твои сладки? Что за розовая блевотня? Он плохо влияет на тебя! Ты становишься мягкотелой! Аня, ты боец, что за слова твои сладки? Беги отсюда. Быстрее беги!»

– Ой, прекратите, Анна, что вы, что вы? Не принижайте себя. Ваш поток, транслируемый в мое сознание, рождает шедевр, я чувствую это. А вы чувствуете связь между музой и художником?

Аня молча сидела и не понимала, что происходит. Словно гипнозом он словами своими залезал ей в душу и разбавлял ее границы черноты цветными оттенками. Ей безумно нравился процесс. Ей нравилось быть здесь. Она боялась себе признаться в этом. Какая-то магия удерживала ее. Магия руки Родиона, что мастерски водил ей по холсту. Что же он там делает?

– Мне кажется, что мы ближе, чем вы думаете.

– Да?

– Вот ваши боевые искусства не зря ж назвали искусствами. Как говорил кто-то из великих: «Порхай, как бабочка. Жаль, как пчела!»

– Мохаммед Али, – с осуждением посмотрела на него Аня, мол, стыдно не знать такие вещи.

– Да, точно. Вот вы, когда на ринге, тоже творите. Каждое движение – это искусство. А наслаждение? Вы же испытываете наслаждение от процесса?

– Ну да.

– А от побед оно стократно?

– Наверно, я не замечала.

– А вот обратите внимание. Мы с вами, Анна, оба своего рода творцы. Именно эта сила связала нас. Спасибо Вселенной!

– На сегодня, пожалуй, закончим, – Аня встала, взяла свой рюкзак и отправилась на выход.

– Но еще есть время! – обиженно воскликнул Родион.

– Пока!

Аня пулей вылетела из мастерской. Ей действительно стало неловко, когда столько времени поют дифирамбы. Она за всю жизнь не слышала столько восторга о своей личности, сколько за встречи с этим чудиком. Еще больше ее пугало то, что он начинал ей нравиться. Пацаны не поймут, но какое вообще ей дело до их мнения? Мнения отбитых и жаждущих. Им нужно лишь жрать, бить друг другу морды и трахаться. Буря накрывала Аню. Буря, с которой она не знала, как справиться. А маяк на горизонте все не появлялся и не появлялся.

Сначала досталось груше в зале, а затем еще и двум партнерам по спаррингу.

– Ань, Ань, хорош, ты чего сегодня такая агрессивная? – крикнул тренер. – Ты это лучше до соревнований оставь.

Аня вспомнила о соревнованиях в следующее воскресенье. Она пропустит встречу с Родионом, отчего снова поймала себя на мысли, что расстроилась сему факту, оттого стала еще злее. На ринге она вкладывалась в каждый удар с такой силой, будто хотела покалечить или убить своего противника.

– Анка, на сегодня все!

– Я еще могу, тренер.

– Я сказал: «Все!»

– Но…

– Без «но», в душ бегом, остуди пыл свой.

– Хорошо, тренер.

– И губы давай не дуй. Зайдешь ко мне после.

Аня молча побрела в душ, где врубила ледяную воду. Ей действительно надо было остыть и чем-то перебить поток мыслей о Родионе. Однако это не помогло. Аня со злости лупанула кулаком в стенку. Кафель треснул. Кровь с руки ее посочилась вниз.

– Попозировала, блять, – подытожила она и пошла к тренеру.

– Ань, с тобой чего вообще происходит?

– Все норм, тренер.

– То ты в облаках витаешь, то мне бойцов калечишь перед соревнованиями. Влюбилась, что ль?

– А-а-а-а-ам, н-н-н-е-е-е-т. Простите, тренер.

– Давай, соберись. Первое место твое. Сто процентов.

– Хорошо, тренер.

– Давай, удачи!

«Соберешься тут, – подумала она, когда вышла из тренерской, – тут, можно сказать, мир рухнул, а ты мне: «Соберись, Аня!» Да я даже говорить уже начинаю, как он. Жесть. И мужики на службе говорят, что я какая-то полуебнутая стала. Еще и правда, блять, влюбись в этого дохлика, будет вообще великолепно».

В следующее воскресенье она предсказуемо победила на соревнованиях, но это уже ее совсем не волновало. Она почти с пьедестала рванула в мастерскую. У нее не было ни номера Родиона, ни каких других альтернативных способов связи. Они просто встречались в назначенное время в назначенном месте. Аня мчала, как ветер. Волосы назад. Ждет ли он ее или нет, она не знала. Время их творческого сеанса уже давно прошло, однако ж надежда увидеться с ним не угасала. Вот она, старая швейная фабрика. Вот она, эта старая дверь. Аня с ходу дернула ручку, но было закрыто. Он не дождался ее. Уверена была она, что ждал, долго ждал, но подумал, что сбежала его муза.

В расстроенных чувствах Аня отправилась в «Пятерочку» у дома. Надеялась она встретить его там, но встретила лишь местного алкаша.

– Уважаемая и прекрасная сеньорита! Не соизволите ли вы честному работяге…

– На, держи! – Аня освободила карман от звенящей мелочи, выделив некую сумму в фонд кутежа этого латрыги.

– Премного благодарствую, миледи. Вы так…

Аня уже дослушивала его спиной. Душа вела ее в винно-водочный. В отдел, дарящий людям эмоции. Кому-то радостные, кому-то печальные. Кто-то уходил в забытье, кто-то на подвиги отправлялся. Начало всему лежало здесь. На полках с акционными водкой, коньяком и прочими дурман-водами.

– Дочка! А чего глазки-то такие грустные-грустные?

– Дядь, отвали! Я тебе мелочи дала? Чего еще надо?

Алкаш потягивал сигаретку без фильтра через засмоленный деревянный мундштук и явно смаковал послевкусием от злоупотребления половины чекушки. Когда успел, непонятно!

– Да ты не переживай! Все хорошо будет, чего бы там у тебя не было.

– Ага, спасибо.

– Мир недостоин видеть твоих грустных глаз, миледи.

– Ага, спасибо.

Дни до следующего воскресенья тянулись невыносимо долго, словно боги времени замедляли стрелки часов, вцепившись в них, не давая ходу.

«А придет ли он? – думала Аня. – Ну должен же. Это ж его мастерская. Когда-то ж он туда приходит. Аня, ты что как размазня? Что за мысли? Что с тобой стало? Аня! Аня! Ты – мастер спорта по кикбоксингу! Что за сопли? Зачем тебе этот дрищ? Блять, а если и правда не придет? А потом учения на две недели, – она не могла выбросить Родиона из головы. – А интересно, что же он там нарисовал? Вот бы хоть глазком взглянуть! Э-э-э-эх!»

В назначенный день Аня пришла раньше назначенного времени. Дверь была закрыта. Ну ничего. Она собиралась подождать его, однако ж минуты тянулись целую вечность. Аня смотрела на часы, но проходило совсем немного. И так по кругу. Вот уже ровно 10, а его все нет. Обычно он приходил раньше и встречал ее, но не сегодня. Через полчаса она решила, что он не придет, и отправилась в сторону дома. Однако сделав несколько шагов, из-за угла здания на нее выскочил он. Родион. Они стояли так близко друг к другу, что чувствовалось его дыхание и запах акварельных красок.

– Анна? – выпучил он глаза. – Я… я… уж подумал…

– Мы так и будем стоять? – улыбнулась она.

– Пойдемте!

– Ага.

– Я уж думал, вы сбежали и больше не вернетесь. Сердце мое кровью обливалось, когда мысли подобные закрадывались в голову.

– Прости, соревнования были в то воскресенье. А номера твоего у меня не было.

– Правда? То есть не сбежали? А то вы так резво ушли в прошлый раз, что я всю душу свою истерзал о том, что сделал что-то не так.

– Я приходила. Вечером. В тот день. Было закрыто.

– Вы правда приходили?

– Правда!

– Если б я знал! Если б я знал, то непременно дождался бы вас, но увы! Вселенная была неблагосклонна к нам!

– Я вообще-то тебя уже полчаса тут жду. Так что кофе и конфетками ты не отделаешься!

– Ой, мне так неловко! Простите!

– Ты покажешь мне сегодня картину!

– Только закончу с мелкими штрихами. Она почти готова. Она идеальна. Так же, как вы!

– Ты мне льстишь, Родя!

– Видите, вы даже говорить по-другому начали. Утонченные нотки. Мммм!

– То есть если я тебе не грожу вырвать ноги, это утонченно?

– В-в-в-пол-не, – Родя словно ком проглотил.

– Чего ты там копошишься с ключами. В дырку, что ль, попасть не можешь? – засмеялась Анька.

– Переволновался!

– Мне так мой бывший говорил!

– Я сейчас!

– И так тоже. Вот потому он и бывший.

Дверь скрипнула. Родя отворил ее и по традиции придержал за Анной дверь, пригласив в темень мастерской.

– Родион, а я все спросить хотела. А почему ты со мной на «вы»?

– Это самое малое из того, как я могу выразить уважение к своей музе. Вы даже не представляете, какие чувства вызываете у меня. Когда я смотрю на вас, рука сама делает нужные движения. Я словно парю над облаками. Осторожнее! Берегите голову!

– Родион, ты все боишься, что я голову разобью в твоем темном-темном коридоре? – улыбнулась Аня.

– Не хочу быть причиной вашей травмы.

– Я из самолета прыгаю в неизвестность.

– Во-о-о-о-от, когда я увидел вас, то испытывал те же чувства.

– Ты прыгал с парашютом?

– Давно это было. Когда в армии в ВДВ служил.

Анька расхохоталась.

– Родь, чего ты мне лепишь? Ты ж доходяга.

– Да не в коня корм. Так вот между нами, милочка моя, возникает связь. Какой-то заряженный энергетический поток. И я пишу, пишу. Присаживайтесь, я быстро.

Родион снял с картины покрывало и начал махать кистью.

– Ну сегодня-то можно?

– Да! Но позже!

Через полчаса бурной работы художник известил свою натурщицу о том, что выставка одной картины объявляется открытой. Аня, что уже устала сидеть, резко подскочила к нему, чтобы взглянуть. Это был и правда шедевр. Хоть Аня и совсем не разбиралась в искусстве, но она нарисованная, то есть написанная, нравилась себе. Живая и женственная. У нее даже дух схватило. И словно разум ее соединился с картиной неизвестной человечеству связью. Она долго стояла, не отрывая взгляд.

– Почувствовали?

– Родион, ты – гений.

На Аню напали чувства, что она так глубоко прятала в себе, скрывая в образе сильной и независимой женщины. Слезы сами хлынули из ее глаз, но она улыбалась. Ей было немного неловко за проявление своих эмоций, ибо не привыкла она. Как-то по-детски Аня сопротивлялась своим слезам.

Родион взял ее за руку, расположив ее ладонь меж двумя своими.

– Спасибо вам, Анна. Вы подарили миру эту работу. Если бы не вы…

Аня поцеловала его, не дав договорить. И не смущало ее то, что он был лет на 15 старше, и что он художник, блуждающий по миру в беретке и мольбертом. Она поддалась моменту, который разбудил в ней чувственную девочку. Девочку, что растаяла в магии той энергии, витающей в воздухе. Страсть разгоралась небывалым огнем. Во все стороны летели попадавшиеся им под ноги предметы интерьера, одежда, что не могла удержаться на их горячих телах. Сердца стучали, гоняя бурную кровь, унося своих обладателей в полет души к небесам и далям.

Из-под руки Родиона вышла не одна картина, где изображена была Анна. Их страсть рождала шедевр за шедевром. Каждая работа была лучше предыдущей. Он творил, вдохновляясь ей. Она заряжалась от него. Влюбленные не задавали друг другу лишних вопросов, а лишь проживали каждый миг, что даровала им судьба, но любой идиллии рано или поздно приходит конец.

Хоть Аня и противилась, но Родиону в его новой работе она позировала абсолютно голой, а каждый сеанс заканчивался безудержной страстью, что соединяла их сердца в единую мелодию.

– Родион, ты – гений! – Аня с восторгом смотрела на свои отрисованные линии тела.

– Любовь моя, это все ты! Когда я с тобой, то Да Винчи просыпается во мне и пишет моей рукой.

– Ты так скоро выставку откроешь с картинами имени меня.

– А можно?

– Конечно можно! – Аня поцеловала его. – Но эту я повешу дома! Не гоже кому попало пялиться на мои красоты.

– Как скажешь, как скажешь!

Влюбленные покинули мастерскую! Глаза их горели. Счастливая Аня держала в руках картину. Родион гремел ключами, закрывая громоздкую дверь.

– Ну что, пока?

– До свидания, любовь моя! – Родион нежно обнял свою музу и страстно поцеловал.

– Вот же паскуда! Вы только посмотрите на него! – завопила мимо проходящая бабка.

– И вам здравствуйте, Лилия Никитична! – Родион начал резко белеть.

– Бабуль, иди-ка ты.

– А ты, профурсетка, что тут кудахчешь? Мужика из семьи увести решила? Такие, как ты, в аду горят, поняла?

– Что? – Аня возмущенно посмотрела на бабку, затем на Родиона. В этот миг он готов был провалиться под землю.

– Не стыдно тебе, Родя, трое детей. Людочка – такая хорошая девочка, а ты! Да чтоб черти тебя драли! И твою профурсетку.

Закончила она свое выступление смачным плевком в сторону своих собеседников, а затем под громкие возгласы и кряхтения удалилась. Меж Родионом и Аней возникла довольно длительная пауза. Черти, что должны были драть их, сейчас складывали внутри музы огромный костер, обливая его бензином. Искра! Вспышка! Аня надела раму, что держала в руках, на голову Родиону прямо через холст, а затем поставленной двоечкой потушила ему свет.

Последний день Помпеи сейчас был мелким происшествием по сравнению с тем, как горел Анин Везувий. Как он мог? Как же так? Поток разбитого сердца доверившейся женщины гнал ее в сторону «Пятерочки». Ей срочно нужно было забытье, иначе сгоряча она убьет кого-то.

– Уважаемая и прекрасная сеньорита! – еще за несколько метров до Ани громогласно начал завсегдатай сего места.

Кулак ее летел в сторону лица бедолаги без предупреждения.

– Ты чего творишь-то, бешенная! – орал он вслед, сидя на земле. – Лечиться тебе надо!

Аня резко залетела в винно-водочный отдел и выцепила первое, что попалось. «Старый Кенигсберг». Дешево и сердито. Пойдет!

– Товары по акции не желаете? – дежурно говорила тучная тетка на кассе.

– Нет.

– Пакет?

– Нет.

– Карта «Пятерочки»?

– Нет.

– Смотрите, без карты будет дороже.

– Да пробей ты мне уже этот ебаный коньяк!

Люди, что стояли за ней в очереди, осуждающе смотрели, кто-то что-то бурчал, но Ане было плевать, она взяла свое пойло и на выходе из магазина осушила бутылку наполовину. Охуел даже бывалый алкаш, что ретировался в сторону при появлении своей обидчицы.

По дороге домой ноги сами ее принесли к мастерской Родиона. Его там уже не было, а был лишь малец, что на свежеокрашенной двери баллончиком старательно рисовал, то есть писал, картину детородного органа. Увидев Аню, он решил сбежать, однако она, схватив за шиворот юного художника, остановила его.

– Простите! Я больше так не буду! Отпустите! Я все закрашу! – жалостливо умолял малец.

– Ничего не забыл?

Художник лишь вопросительно посмотрел на нее.

– Подпись своего шедевра!

– Что, простите?

Анка швырнула в сторону двери юнца и заставила вернуть наскальную живопись в привычный вид, добавив надпись, объясняющую задумку творца. Коньяк испарился, как и художник, закончивший свою работу.

Она бросила пустую бутылку в железную дверь. Осколки разлетелись в разные стороны, как и ее мечты, надежды и любовь.

Через месяц по всему городу были развешаны плакаты, зазывающие на выставку «Родион Щербинский. Картины по неизвестной женщине».