Пояснение
Запись подтверждает, что Николь К. Эванс пришла к специализированной психиатрической лечебнице «Безмолвный парк» из леса со стороны дома Маркуса Й. Кёнинга сразу после его гибели от взрыва в собственной машине.
Отсканируйте код файла в системе для просмотра.
Николь Эванс выходит из леса прямо к глухому трёхметровому забору заднего двора лечебницы «Безмолвный парк».
Кирпичная стена возвышалась непреодолимой преградой. Однако в одном месте, метрах в двух над землёй, в кладке была дыра вполне достаточных размеров, чтобы в неё мог протиснуться взрослый человек крупной комплекции. С внутренней части периметра отверстие закрывала крона крупного дерева. Добраться до лаза с внешней стороны по отвесной стене было невозможно. Потёртости на кирпичах могли указывать на то, что кто-то пробирался внутрь, упираясь в них ногами и держась за верёвку, однако либо это было давно, либо сейчас канат убрали.
Как бы то ни было, Эванс лезть туда не собиралась и планировала зайти в лечебницу официально. Она двигалась вдоль стены до угла, где повернула в сторону дороги. Камеры видеонаблюдения, установленные на равном друг от друга удалении наверху забора, реагировали на движения и автоматически следили за ней. Каким образом кто-то в таких условиях умудрялся покидать территорию незаметно для персонала – было неясно.
Но зато у Эванс почти не оставалось сомнений в том, что кто-то именно из лечебницы, если уж не принимал участие в убийстве Маркуса, то хотя бы мог что-либо видеть. Верить, что приблизительно в двадцати минутах от Кёнинга мог жить его убийца, не хотелось. Но если это действительно был он, то пока Николь думала только на Мачту.
Поднимаясь по ступенькам, лейтенант попыталась запоздало привести дыхание в норму. Внутри она поздоровалась с новым администратором и продемонстрировала удостоверение.
– Лифт по-прежнему барахлит? – осведомилась она.
– К сожалению, причины сбоев мы пока не устранили, – ответила та. – Приносим извинения за неудобство.
Администратор начала проверять в компьютере визиты Эванс по номеру её удостоверения. На секунду Николь ужаснулась, представив, что управление закрыло ей доступ в лечебницу. Однако, похоже, до этого там особо никому не было дела. Даже неугомонному Маршаллу.
– Вы снова в девятьсот девятую? – спросила девушка. – Проходите, пожалуйста, по лестнице на самый верх.
Мачты в фойе не оказалось. Николь не спеша поднималась по лестнице и думала, стоило ли ей вернуться к администратору, поискать парня самостоятельно или расспросить о нём у Дуарте. Последний вариант показался ей самым разумным, ведь Гектор мог знать что-то и о других пациентах, любой из которых имел возможность вылезти наружу по дереву и оказаться возле дома Маркуса.
Эванс нащупала во внутреннем кармане диктофон и нажала на запись. Устройство в очередной раз предупредило писком о разряжающемся аккумуляторе.
При помощи карточки лейтенант открыла замок и, как и в первое своё знакомство с Гектором, увидела его сидящим за столом перед входом с наполненными безразличием ко всему по-акульи хищными глазами.
– А где Маркус? – спросил Дуарте. – И шахматы? Он придёт позже?
Поразмышляв с минуту у входа, стоило ли ему говорить, Эванс наконец закрыла створку и положила ключ-карту на край стола.
– Маркуса больше нет, – сказала она. – Даже не спрашивай, как это произошло. Я тебе ничего не расскажу. Меня ты тоже видишь в последний раз.
На лице убийцы не читалось никаких эмоций. Казалось, он интересовался Кёнингом и шахматами просто ради того, чтобы поболтать, но в действительности они его не заботили.
– Тогда присаживайся, – сказал он. – Поговорим на прощание, тем более ты сюда зачем-то пришла.
– Мне кажется, тот, кто убил Маркуса, находится в этой лечебнице, – сказал Николь. – Это может быть Мачта?
– Кто это? – не понял или сделал вид, что не понял, Дуарте.
– Рослый альбинос, – вздохнула лейтенант. – Может, ты можешь рассказать про кого-нибудь другого из здешних постояльцев? Есть ли тут те, кто может изготовить взрывчатку или склонен к агрессии?
– Тут только такие и находятся, но я их не знаю близко, – отвечал Дуарте, скользя затуманившимся взглядом по шраму на лице Эванс. – Зато я могу тебе рассказать одну историю, которая будет полезной. История не очень длинная, но терпение понадобится.
– Я всё равно никуда не спешу.
– Тебе, должно быть, знакомы слухи о том, что я убил куда больше тех восьмидесяти семи почти за год?
Николь кивнула.
– Ну так вот, это никакие не слухи, – продолжил маньяк. – Убийств куда больше, и официальная цифра – даже далеко не половина того, что я успел тогда только в одном Рош-Аинде.
– История точно связана с тем, что меня интересует? – уточнила Эванс.
– Связана, но пока ты интересуешься не тем, – заверил убийца. – Не перебивай. Помню, осенью, уже прохладно было, в двадцатых числах ноября, я выследил одну молодую семейную пару. Они совсем ещё юные были, только начали жить вместе. Он работал в газете, а она продавала платья в бутике…
– Эти подробности имеют значение?
– Для тебя – да. Меня они знаешь чем привлекли? – спросил он и сам себе ответил: – Тем, что девушка была беременна и, судя по размеру живота, плоду как раз было около девяти месяцев. У меня имелась давняя идея испытать такую…
– Ты больной…
– Погоди ругаться. С парнем было неинтересно, за него я первого взялся, но он быстро кончился. Болевой порог у него низкий, при малейших порезах сознание терял. Я с него лоскуты кожи снимал. Он так и помер, не приходя в себя, от кровопотери. Ничтожество. Не дотянул до следующего этапа с солью. Но вот девушка… Никогда её не забуду. Это было что-то. Она боролась, даже когда уже невозможно было бороться, хотела спасти ребёнка, терпя боль, которую ни до, ни после неё никто со мной не выдерживал. Она смогла подготовить меня к пониманию, что такое настоящая боль. И за это я наградил её. Я спас ребёнка. Вырезал его скальпелем прямо из чрева и даже дал ей подержать. Правда, от волнения у меня в процессе дрогнула рука, и, извлекая, полоснул малютку по лицу от брови до самого уголка рта.
Говоря это, Дуарте как-то прерывисто медленно двигался взглядом по шраму на лице Николь, точно облизывал его глазами.
– Нет… – начала осознавать услышанное Эванс.
– Это была девочка, – продолжал Дуарте. – И знаешь, какое последнее слово произнесла её мать?
– Заткнись! – Слёзы ярости ослепляли лейтенанта.
– Она сказала: «Николь».
Вскочив, Эванс выхватила пистолет и, тяжело дыша, направила его прямо в лицо Дуарте.
– Ещё хоть слово, ублюдок…
– Два слова, три слова, четыре, – тараторил парализованный старик. – Пять слов! Ну же! Шесть! Давай! Чего же ты тянешь?!
– Ты хочешь так легко отделаться? – прорычала Эванс.
– Я хочу отблагодарить тебя и поделиться тем, что знакомо мне, в ответ на то, чему я научился от тебя той ночью.
– Чему я могла тебя научить, будучи младенцем?
– Боли, – ответил Гектор. – Твоя мать подготовила, а ты продемонстрировала, когда я тебя порезал. Я понял, что такое боль. Знаешь, как ты кричала? Вот так.
И с этими словами сидящий перед Николь старик возопил полным нестерпимого страдания воплем младенца. От неожиданности и нереалистичности картины Эванс даже отпрянула и повалила стул. Пистолет в её руках задрожал. Его пришлось придержать второй рукой.
– Что ты такое?
– Не беспокойся, я простой человек, – ответил он. – Но с непростой судьбой. Хочешь, я покажу тебе боль твоей матери? Отца, к сожалению, я не запомнил, он бы одним из самых скучных…
– Ничего мне от тебя не ну…
Но Гектор прокричал женским голосом. И в этом крике было слышно, как от напряжения надрывались голосовые связки. Перед глазами мелькнули образы пытаемой мамы, которую Эванс никогда не видела. Шрам на лице взвыл такой болью, будто Дуарте только что её полоснул скальпелем.
– Прекрати! – потребовала лейтенант и побежала в ванную.
Пузырёк с обезболивающим выскользнул из её непослушных пальцев и раскрылся от удара об пол. Разлетевшиеся в стороны белые продолговатые таблетки стали незаметными на однотонном кафеле. Включив холодную воду, она прополоскала рот, чтобы унять тошноту, и дрожащей рукой умылась. Зажатый во второй пистолет трясся и стучал по керамической раковине. Эванс вдавила рычаг крана, останавливая поток, и, обернувшись, увидела неплотно закрытый шкаф. Зелёная обувная коробка, которая была в нём раньше, исчезла. Николь не сразу сообразила, чем именно её смутил вид одежды старика. На плечиках висел вымокший измятый костюм, а прямо под ним стояли облепленные грязью и сухой травой туфли.
Крик сам собой вырвался из груди Эванс. Она сразу вспомнила слова Гектора о том, что последнюю партию он у Маркуса выиграет. Его признание, что он бы с удовольствием расправился с полицейскими. Интерес маньяка к расследованию убийств Белого Слона.
При этом сам Дуарте всё так же неподвижно сидел в инвалидном кресле спиной к ней. Не выпуская старика из виду, она извлекла телефон и проверила новую догадку – вбила в эсэмэс-сообщение слово «Дуарте», которое автоматически сразу же заменилось на «Ударьте» – именно это ей и написал Хьюго перед смертью.
Сняв оружие с предохранителя, Николь прижалась к стене спиной и начала обходить всё ещё остававшегося неподвижным Гектора.
– Это ты! – выдохнула она. – С самого начала это делал ты! Но как… Как же пытки… Ты не мучил жертв…
– Потому что ты меня уже научила боли, – ответил Дуарте.
– Это невозможно! – не хотела верить сама в свои выводы Николь. – Я же выливала на тебя кипяток… Ты же прыгал с крыши… Тесты…
– У меня врождённая анальгезия, – сказал Дуарте. – Это состояние не позволяет сигналам от моих нервных окончаний поступать в мозг, и я не чувствую боли. Совсем. И температуры тоже. И касаний. Все тесты это подтверждают. Вообще из-за этого я мог умереть в любой момент из своих шестидесяти девяти лет, но, как видишь, до сих пор жив.
– И убивал ты…
– …чтобы понять, что такое боль, – подтвердил Гектор. – Благодаря тебе выяснил, а теперь хочу отблагодарить тебя и подарить удовольствие от убийства. Стреляй.
– Ни за что…
Конечно, Николь хотелось выстрелить, и она бы с удовольствием это сделала. Однако Эванс поняла, что нажать на спусковой крючок теперь значило бы предать память Маркуса. Он бы этого не одобрил.
– Я же это заслужил!
Она не собиралась больше его слушать. Главное, что у неё на диктофоне осталась запись его признания. Пора было уходить, но ключ-карта от двери так и оставалась лежать на столе перед Гектором. Набравшись смелости, Николь шагнула к столу, протянула руку за картой, и в этот момент Дуарте резко распрямился и мертвой хваткой сдавил обеими своими руками пистолет.
Он сел обратно в кресло, за руку протащив за собой Николь и заставив её встать одним коленом на стол.
– Не хочешь по-хорошему – будет по-плохому! – предупредил убийца. – Ты мне как дочь, я позволил тебе родиться и желаю тебе познать вкус мести!
– Пусти! – Эванс безуспешно попыталась освободить руку.
– Самое прекрасное, что ты сделаешь это даже не своим оружием, – злорадствовал маньяк. – И ещё сильнее запутаешься в ловушке, которую я для тебя подготовил.
Лейтенант метнула взгляд к затвору пистолета. На нём действительно вместо номера её табельного «№ АХ812131» был выбит номер пропавшего ствола Горация Ромеля – «№ БС312312». Эванс вспомнила отключение света в одно из посещений Гектора. В ту минуту, испугавшись, она пыталась выхватить пистолет, но не с первого раза нашарила рукоятку. Тогда-то и произошла подмена.
Маньяк прижал пистолет дулом к своей груди.
– Пусть не по-настоящему, но в глазах других ты станешь такой же, как я, даже против своей воли, – сказал он. – Я всё провернул так, что будут думать на тебя. И что бы ты ни говорила, тебе никто не поверит. А сейчас, Николь, ты убила беззащитного старика прямо в кресле, в котором тот неподвижно сидел двадцать лет.
Дуарте силой сунул палец Николь в спусковую скобу и, прижав его поверх своим, четырежды спустил курок. Хлопки выстрелов заметались между стенами крохотного помещения. От вспышек перед глазами всё поплыло. Ноздри выжигал едкий пороховой дым. Хватка Гектора ослабла, и его тело ткнулось лбом в стол. Гильзы звякали по кафелю.
Сзади пропищал дверной замок. Ввалившаяся охрана увидела вскочившую на стол лейтенанта Эванс с чадящим пистолетом в руке. Перед ней лежал мёртвый Гектор Дуарте. Срываясь со стола, его кровь сгустками разбивалась о плитку пола.