Мила мчала, выжимая из своего снегохода все, что только можно, по основательно заснеженной тропе, которая, как она считала, приведет ее к рыбацкому домику. Нужно поскорее вернуться и помочь матери, рассказать ей правду об убийствах и успокоить, чтобы Джоди наконец перестала изводить себя мыслью, будто любой из окружающих может оказаться опасным маньяком. Метель на время стихла, и вокруг кружили редкие снежные хлопья. Каждый глоток воздуха обжигал горло, словно Миле вздумалось наглотаться ледяной крошки. Мороз сдавливал шею точно тисками, вытягивал из груди остатки тепла, замораживал слезы на ресницах. Ночная тьма в этом широко раскинувшемся, почти бескрайнем лесу была почти полной, а холод – абсолютным. Миле представилось, что перед смертью отдельные люди ощущают нечто подобное, такую же беспредельную стужу во мраке. Ну, плохие люди. Вроде Стерлинга… Небо по-прежнему затягивали облака – ни единой звезды. Миле казалось, будто она гонит вперед по черному туннелю, да еще и с завязанными глазами. Маленькие фары снегохода – ничего общего с дальним светом грузовиков или внедорожников – выхватывали из темноты всего несколько футов снега прямо впереди и были почти бесполезны, ведь к тому времени, как на пути возникали кочка или камень, отворачивать в сторону становилось уже поздно. Впрочем, и неудивительно: большинство здравомыслящих людей справедливо считает, что снегоходы не предназначены для ночных путешествий по пересеченной местности. Но порой следует делать то, что необходимо, потому что иного выбора попросту нет. В свои пятнадцать Мила на личном опыте убедилась, что жизнь редко следует задуманному человеком плану и еще реже бывает легкой.

Тропа оказалась довольно неровной, а деревья вокруг росли очень густо. Из-за этого обратный путь до домика показался Миле труднее, чем она рассчитывала. Стерлинг лучше нее управлялся с этой машиной, – но не потому, что по жизни был расторопнее, а потому, что успел напрактиковаться вволю. Миле пришлось осваивать снегоход, так сказать, на полном ходу, – и это оказалось утомительно, крипово и трудно. И вообще, похоже на прокладывание дороги там, где ее будто и вовсе никогда не было. Уже несколько раз снегоход, казалось, утыкался в сугроб с намерением заглохнуть, издавая при этом особый скорбный скрежет: он напомнил Миле об их допотопном, работавшем на последнем издыхании блендере, который мама решилась заменить на новый только в прошлом году.

Даже сквозь шум мотора Мила услыхала раздавшийся невдалеке визгливый гогот стайки койотов, которые праздновали удачную охоту. «Звуки животного мира» ей доводилось слышать и прежде, даже множество раз, но еще никогда – в минуту, когда она ощущала себя настолько уязвимой. Когда слышишь лай койотов в уюте собственного дома – например, лежа в постели и читая интересную книгу, – он кажется даже умиротворяющим, в известном смысле. Такие звуки будто подчеркивают, что ты можешь чувствовать себя в безопасности, в окружении природных красот и всякого такого. Но только здесь, прямо сейчас, они воспринимались совсем по-другому. Как выяснилось, ничего страшнее Мила в своей жизни еще не слышала. Койоты наводили на нее ужас похлеще тех террористов, что не так давно ее похитили, – ведь те парни были, по крайней мере, людьми, и с ними можно было общаться, пытаться ими манипулировать, проводить переговоры. А вот замерзшие, голодные, дикие звери, бегающие по окрестным лесам в хорошо организованных охотничьих стаях, – совсем иное дело. Мила, конечно, знала, что койоты обычно стараются держаться от людей подальше, но она все-таки существует – та грань голода и отчаяния, за которой одинокий путник, угодивший в зимний лес, вероятно, представился бы им легкой добычей. Любое существо, способное прокормить себя, найти укрытие и благополучно существовать в этих негостеприимных, безжалостных горах, просто обязано быть настоящим профи в вопросах выживания. В вопросах убийства.

У девочки стали дыбом волоски по всему телу, а адреналин в крови достиг такой концентрации, что ее даже немного замутило. По жизни Мила могла считаться искателем приключений и, чего греха таить, никогда не чуралась острых ощущений, так что требовалось нечто реально нешуточное, чтобы ее тело, поддавшись страху, отреагировало именно в такой манере. Настоящий животный страх, до рвотных позывов. Чем бы ни была эта реакция, исходила она из глубин ДНК Милы, унаследованной от далеких предков, из системы предупреждения, заложенной в генетическом коде долгой вереницы живых существ, видевших, как другие такие же существа становились ужином для койотов и волков. Плохо дело. Реально плохо. Самое время убраться отсюда, найти способ поскорее оказаться в безопасности. Мила прибавила оборотов двигателю, в очередной раз пытаясь вытащить проклятый снегоход из сугроба. Пытаясь сохранить самообладание. Напрягая зрение в попытке разглядеть что-нибудь, хоть что-то в бесконечной черноте вокруг.

Успокойся, сказала себе девочка. Мила знала твердо: худшее, что можно сейчас сделать, – это поддаться искушению и позволить страхам поглотить себя. Ей следовало оставаться на позитиве, сосредоточенной и сильной. Или, по крайней мере, не поднимать лапки кверху. Совершив сознательное усилие, Мила заняла себя рассказом о том, как в этой борьбе за жизнь она одерживает блестящую победу над обстоятельствами, населила разум ободряющими мыслями. «Ты сможешь. У тебя все получится. Ты почти добралась».

Но двадцать минут спустя борьба со страхами перестала выглядеть выполнимой задачей. Никаких признаков рыбацкого домика. Мила уже не имела представления, в каком направлении он находится, а от долгого пребывания на морозе ее руки и ноги начали неметь. Миле пришлось с неохотой признать, что она окончательно и бесповоротно заблудилась в этом заснеженном ночном лесу.

Как раз когда ей начало казаться, что хуже уже быть не может, мотор снегохода принялся чихать – так, словно в его баке почти не осталось топлива.

У Милы нет телефона. Нет GPS-навигатора.

Нет даже примитивного компаса.

Выяснить, где она теперь находится, нет никакой возможности, и прийти на помощь некому: никто не знает, где ее искать. Она заблудилась на частных владениях площадью в тысячу квадратных миль, окруженная неистовым голодным визгом койотов – наводящим ужас хором, к которому вскоре присоединился и более отдаленный вой, в котором Мила узнала волчий. Волки размерами в три-четыре раза больше койотов. А уж если тут водятся волки и койоты, то не исключена и встреча с медведями, пумами и рысями; как раз в это время ночные хищники Скалистых гор просыпаются, чтобы выйти на поиски пищи.

– Дерьмово, – доложила она, ни к кому конкретно не обращаясь. – Дерьмо, дерьмо, дерьмо!

На мгновение Милу посетила блестящая идея забраться на дерево, чтобы хищники, бродящие во мраке, не смогли до нее добраться, – но потом девочка вспомнила об останках Брайса, разбросанных по берегу речушки. О следах когтей на измочаленных клыками кусках плоти. Медведи прекрасно лазают по деревьям. Как, впрочем, и пумы.

– Проклятье… – пробормотала она.

Единственным выходом, который пришел Миле в голову, было вернуться по оставленному снегоходом следу к покинутой ею хижине траппера. Не особо приятно будет провести всю эту ночь с мерзким психом Стерлингом, пока солнце не позволит отыскать дорогу к рыбацкому домику, – но это всяко лучше, чем прижаться в поисках тепла к тому пушистику, что прыжками одолевает скрытые морозным мраком сугробы, вынюхивая ее по ветру. По крайней мере, Стерлинга можно держать связанным.

– Ты справишься! – сказала она себе. – Ладно, поехали.

Двигатель чихнул. Он чихнул еще и еще раз, а потом просто заглох. И вместе с ним угас и свет фар. Милу тесным кольцом обступила кромешная тьма. Не осталось ничего, кроме этой застывшей чернильной тьмы, которая скрыла все – не видно ни зги, как ни напрягай зрение. Тишину нарушал только вой голодных тварей.

Порывшись в своем узелке из покрывала, Мила нащупала фонарики. Светил только один, и то не особо ярко. Все же это лучше, чем ничего.

– Дерьмо, – с чувством повторила она.

Не имея возможности сосредоточиться на вождении, Мила вскоре почувствовала, как в ее тело потихоньку проникает холод: сперва сквозь одежду, а затем и через кожу и мышцы, доходя до самых костей. Ее затрясло. Девочка мысленно ругала себя за глупость, позволившую попасть в эту, казалось бы, безнадежную ситуацию, но затем оборвала себя и вспомнила, чему учил ее дядя Оскар. «Когда не остается надежды, уповай на Бога». Мила не была готова полностью с этим согласиться, но сейчас подумала: а что ей терять? Закрыла глаза, обхватила себя руками и принялась качаться взад-вперед, вспоминая молитвы, которым ее научил дядя. Простые, монотонные католические молитвы. Мила решила обратиться к Марии, потому что сейчас ей больше всего на свете хотелось увидеть свою маму.

– Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с тобою, – начала она. – Благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Благословен плод чрева твоего, Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись за нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу.

Мила повторяла эту молитву столько раз, что потеряла счет. Столько раз, что уже едва ворочала языком. Столько раз, что почувствовала тепло там, где прежде ощущала холод. Скверная новость: это говорило о переохлаждении, об обморожении, о скорой смерти.

– Радуйся, Мария, благодати полная… – в изнеможении повторила она вновь, и именно в этот момент услышала необычный, хоть и откуда-то ей знакомый шум. Сначала звук был далек и настолько не вписывался в обстановку, что ей пришлось замолчать и хорошенько прислушаться, чтобы определить его происхождение.

Шум лопастей вертолета.

Здесь кто-то появился. Низколетящий вертолет. Это означало только одно – прибыли спасатели, верно? Эта мысль, распустившись в немеющем сознании, дала Миле последний прилив адреналина – достаточный, чтобы подтолкнуть ее порыться в узелке из покрывала в поисках сигнального пистолета. Ее сердце принялось колотиться с надеждой, которую она считала едва ли не навек утраченной. Девочка сползла с сиденья снегохода и с трудом заковыляла по глубокому, вязкому снегу с задранной в отчаянии головой, отыскивая на ночном небе в просветах между смыкающимися верхушками деревьев хоть какие-то признаки жизни. И наконец разглядела красные огоньки, плывущие довольно низко и не слишком далеко.

– Эй! – выкрикнула Мила. Само собой, это была невероятная глупость, ведь никто в вертолете не смог бы ее услышать. Но таков инстинкт, и он делал свое дело. – Сюда! Я здесь!

Вертолет уже, казалось, летел прочь, поэтому девочка, спотыкаясь, бросилась за ним вслед. При этом она совсем не глядела под ноги, успевшие обратиться в неуклюжие бетонные столбы: оставалось подготовить сигнальный пистолет к стрельбе, и эта несложная вроде бы задача отвлекла на себя все внимание Милы.

– Только не улетайте! – кричала она. – Я здесь! Прямо здесь!

Мила положила палец на курок, выставила пистолет прямо над головой и, продолжая вслепую пробираться по снегу вслед за красными огоньками в небе, выпалила сигнальную ракету. Заряд громко хлопнул, и ракета со свистом взмыла ввысь, но затем, к своему удивлению и ужасу, Мила почувствовала, как снег уходит у нее из-под ног, стоило сделать еще один нетвердый шажок. Споткнувшись, она упала, а затем соскользнула с гребня невидимого во тьме холма и лихо покатилась, кувыркаясь, прямо сквозь толстый снежный покров – один Бог ведает куда.