Когда пришло письмо от Флюкигера, мать была уже так плоха, что послание оставалось нераспечатанным еще целый день. Лишь вечером Рудольф вскрыл конверт со множеством разных марок, по которым можно было проследить его путь, какие вокзалы и где ему довелось миновать, пока их почтальон с решительным видом не доставил его утром на Маркт-гассе.

Дорли уже некоторое время приходила к ним в дом на целый день, чтобы помочь Катарине. Пятнадцатилетняя барышня заботилась о хозяйских дочках и готовила еду, пока Катарина ухаживала за свекровью. Кроме того, ей приходилось еще и выкраивать часы для работы. По вечерам Рудольф помогал ходить за больной, как умел. Флюкигер теперь бы ох как пригодился в своей аптеке «Слон». Как раньше. Он бы мог придумать какое-нибудь лекарство, какое-нибудь диковинное средство, чтобы помочь матери Рудольфа. Новый аптекарь, как и их семейный доктор, уже только руками разводил. Да и сама мать уже почти сдалась. Она вроде как смирилась со своей участью, но все видели, как она мучается от боли.

– Родную мать похоронила, теперь и приемную потеряю, – сетовала обычно такая храбрая Катарина.

Да, возможно, Флюкигер действительно мог бы помочь, но он был далеко, а письма шли долго, совет не поспеет.

Рудольф откинул волосы со лба и зажег вторую свечу: каракули Флюкигера приходилось разбирать с большим трудом и скорее догадываться, что он написал. Возраст тут ни при чем, все дело в профессии. Рудольф в своей жизни не встречал ни одного доктора или фармацевта с разборчивым почерком. Как видно, их уже в университетах учили писать каракулями.

Флюкигер писал, что теперь передал всю торговлю какао-бобами в руки сына своей Каролины и больше не ходил с ним в Роттердамский порт.

«Я ничего не понимаю в гешефтах, – писал он, – а этот Брам, голландский голиаф со светлыми кудрями и пронзительно-голубыми глазами, – вот он смыслит. Видел бы ты, как он торгуется в порту и на биржах, да он их там измором берет, они на все согласны, лишь бы отстал. Он справляется намного лучше, нежели я, старый швейцарский осел, так что в будущем я полностью передам ему это дело. И я полагаю, это вполне в твоих интересах, чтобы делом занимался человек знающий. Комиссионные он себе берет скромные, а цену для тебя выторговывает наилучшую».

Флюкигер снова восхищался севером, хотя так и не овладел нидерландским языком. «Я почти ничего не понимаю, хотя очень стараюсь, – писал аптекарь, – на самом деле я считаю язык голландцев диалектом, подобным нашему швейцарскому немецкому. Что стоит этим белобрысым поговорить по-немецки! Но они, в отличие от швейцарцев, продолжают и говорить, и печатать на своем диалекте, так что я даже газету почитать не могу. Моя Каролина переводит мне самое главное. И настаивает, чтобы я учил язык. Ей-то удалось. Голландский, в мои-то годы! Я вас умоляю! Я предпочитаю говорить по-французски с образованными голландскими сыроедами, они в некоторой степени владеют этим языком». И наконец – старый Флюкигер припас сюрприз: «Кроме того, рад сообщить тебе, что Каролина и мое ничтожество обвенчались минувшей весной. А как же еще? Это наша вторая весна. Мы оба давно овдовели и уже немолоды. Пышного праздника устраивать не стали, в старости это ни к чему. Тем не менее мы хотели бы пригласить тебя, Руди, и твою прекрасную жену к нам в Голландию. Не ради нас, двух старых дурней, что нашли друг друга, как горшок свою крышку. Но ради Роттердама, старого торгового города, огромного порта, товаров и сырья со всего мира – кофе, какао, чай, фрукты, все, что душе угодно, все можно понюхать, увидеть, попробовать на вкус и, конечно же, купить, выпить или съесть. Полагаю, тебе, как успешному предпринимателю, это было бы интересно».

Рудольф потер глаза. Конечно, хочется побывать на севере, своими глазами увидеть торговлю, сырье, товары. Побывать на биржах, где идет ожесточенный торг за лучшую цену. Какие, должно быть, ароматы вырываются из корабельных трюмов, когда оттуда, как из рога изобилия, выгружают заморские сокровища. Только возможна ли такая поездка? Что скажет на это отец? Поедет ли с ним Катарина? А на кого оставить детей, мать-то больше не может. Рудольф опустил голову на руки и едва не расплакался. До того ли теперь! Мать страдает, а он не в силах помочь! Это пытка какая-то. Он сам готов был уже сломаться, как молодое деревце ломается от бури.

Видимо, придется отправиться в путешествие одному. Отец все равно сочтет его безумным. Путешествовать! Тратить деньги! Производством шоколада займется Роли, на этого парня можно положиться, и, если Господь не пошлет Рудольфу сыновей, Роли станет его преемником.

Катарина вышла из спальни матери и тихо закрыла за собой дверь.

– Уснула, – устало сказала она.

У нее были темные круги под глазами.

– Садись, Катрина, разогрею тебе ужин.

– Ты наконец вскрыл письмо Флюкигера? Что он пишет? – спросила жена.

– Что он женился. И приглашает нас с тобой в Роттердам. – Рудольф поставил на стол рагу, хлеб и бутылку вина с двумя бокалами.

– О, как это было бы прекрасно, – вздохнула Катарина, – мы с тобой в Голландии, на берегу моря. Если бы мы снова были молоды и у нас не было бы трех детей, кондитерской и шоколадной фабрики. И если бы твоя мама не была так больна. Всё против этой поездки.

– Я насчитал только четыре причины, мы еще вполне молоды.

– Может быть, тебе съездить одному? – предложила Катарина.

Рудольф принес ей тарелку с жарким и налил вина. Сел рядом и погладил ее по руке.

– Я не знаю, что бы я делал без тебя, Катрина. Но уж точно не поеду один в Голландию и не оставлю тебя одну на хозяйстве.

– Боишься, что я повздорю с твоим отцом и он вышвырнет меня вон? – усмехнулась жена.

– Нет, скорее уж это ты выставишь из дома старого ворчуна. Твое здоровье, Катрина. Ладно, поживем – увидим. Как получится, так и хорошо. Главное, ты со мной.

Всего три недели спустя – письмо Флюкигера все еще лежало на ночном столике Рудольфа, он просто не успел его убрать – в Цюрихе наступила осень. Опадали с деревьев листья: красные, желтые, бурые, солнце уже не грело, как летом, дул холодный ветер. Что ни день – мелкий дождь, небо низкое, унылое. Ночи стали холодны. В тот день, когда хоронили мать, дождь моросил с утра, с кладбища вернулись мокрые до нитки. По дороге домой Катарина заговорила с мужем.

– Хуже всего, – сказала она, – мать не узнает, что я ношу нашего четвертого ребенка.

– Она была бы счастлива новому внуку, – улыбнулся Рудольф.

– Она бы сказала: главное, чтобы ребенок был здоров, – отвечала Катарина и была права.

Рудольф стиснул руку жены, так что она даже охнула:

– Ай, больно!

После такой потери нечего было и думать о путешествии. Семья была в трауре. Будто в тумане. Все напоминало о матери, она ведь всегда была рядом, пеклась обо всех. Хеди, старшая из дочек, стала молчаливой и замкнутой. Зато Эльзи теперь болтала без умолку. Она единственная еще не понимала, что бабушки больше нет. Не до Голландии нынче. Причин много. Прежде всего, конечно, кончина матери. Кроме того, Катарина была снова беременна. Рождения ребенка ждали весной. Потому ни зимой, ни весной никуда уехать Рудольф не мог. Не думать об этом, не жаловаться, уговаривал себя Рудольф. Все ведь в порядке. Остальная семья здорова, дела идут хорошо. Только в прошлом году прибыла партия какао-бобов и тростникового сахара от Брама де Вриса, цена что надо. Нет причин унывать.

Рудольфу пришлось заставить себя явиться на ежемесячное собрание своей гильдии в «Аисте». Сын ждал, как решит отец: пойти – не пойти. Но Давид взял за правило ходить на все собрания гильдии, он разве что мертвым бы не пошел. Старый Шпрюнгли вовсе не подавал виду, что у него горе. Утрату свою переживал внутри себя, так что никто и не сказал бы, что он в трауре. Как будто у него вместо кожи был панцирь. Никаких пропусков, никаких проволочек, прилежен и трудолюбив, как и в любой другой день, с утра до ночи, по воскресеньям – в церковь к мессе и раз в месяц – на собрание гильдии в «Аисте». Долг прежде всего. Так он всегда и жил: выполнение своих обязанностей, шаг за шагом, день за днем. Рудольф этим даже восхищался, хотя в то же время ему было немного не по себе. Как только мать выдержала столько лет с этим человеком, жестким, как древесина, и холодным, как рыба? Или, уходя после ужина в спальню, он превращался в кого-то другого? Хотя бы там снимал свой панцирь? Рудольф не знал. Мать знала. А сын, вероятно, никогда уже и не узнает.

Сопровождая отца в «Аист», Рудольф остановился на мосту – поглядеть на озеро, на горы. Отец шел, не останавливаясь, а гор видно не было, одна серая стена. Давид прибыл на заседание гильдии раньше сына, придержал Рудольфу дверь. Быстрый суровый взгляд, ни слова, ни вопроса.

Мастер гильдии Штуки стоял в окружении коллег. Увидев входящего Рудольфа, он подал ему знак и указал на дверь соседней комнаты. Рудольф не понял: ему ли и вправду был подан знак? Сын поискал глазами отца. Тот теперь направлялся к своему обычному месту за большим столом гильдии. Рудольф взял себе бокал белого вина и вышел в соседнюю комнату. Мастер Штуки тут же подошел.

– Руди, мои искренние соболезнования!

Крепкий мужчина с подстриженной бородкой до боли пожал ему руку. Штуки торговал лесом и рассчитывал особенно преуспеть, когда в Швейцарии наконец-то начнется строительство железных дорог. На будущий год собирались уже открыть первую линию между Цюрихом и Баденом, и теперь Штуки поставлял древесину для шпал. Он рассчитывал солидно заработать на строительстве железных дорог. Над этим Штуки нынче и трудился, в том числе на посту главы гильдии. Впрочем, все члены гильдии следили за экономическим развитием города и не упускали собственной выгоды. На собраниях гильдии узнавали последние и самые важные экономические новости, не из газет, а живьем. И по возможности старались поддерживать друг друга и заключать выгодные контракты.

– Спасибо, Бернхард, за венок от гильдии, – отозвался Рудольф.

– Само собой, Руди. Но сейчас о деле. – Они сели, Штуки тоже взял вина. – Я слышал кое-что, тебе, думаю, будет интересно.

Он поднял свой бокал, и они чокнулись.

– За городом, в Хоргене, один человек продает свою долю на мельнице. У него там кузница. Его зовут Эшманн.

– Кузница на водном приводе? – встрепенулся Рудольф.

Хорген. Где это? На левом берегу озера. Почем отдают?

– А зачем продает?

– Насколько я знаю, решил эмигрировать. Во всяком случае, он ищет покупателя на свою долю.

– Мельница, говоришь?

– Там деревенский ручей течет с гор. Шляйфетобель местечко называется, чуть выше над озером. Оттуда вид на Зуст и деревню.

Рудольф все понял. Здание Зуста на протяжении веков принадлежало городу Цюриху и только недавно было продано общине Хорген. Порт Хорген, так называемый Зуст, долгое время был вторым по величине перевалочным пунктом на Цюрихском озере после Цюрихского порта. Зуст был известен и как порт международной торговли, здесь товары, доставленные по воде, перегружали, чтобы везти дальше по суше. Неплохое место Хорген. Только далековато.

– И Эшманну принадлежит только часть, а не вся мельница? – спросил Рудольф.

– Вторая половина принадлежит точильщику. И он пока свою часть не продает. Он не только ножи и ножницы точит, он еще и лемеха и другие инструменты вытачивает. – Штуки оперся своими здоровыми ручищами о стол и прищурился. – Я же знаю, ты давно ищешь большое помещение для своей шоколадной фабрики, в каморке-то тесно.

Штуки также знал, что семья Шпрюнгли еще не выплатила долг, отчего на новые инвестиции средств не было и купить что-нибудь в городе не получалось.

– Мельничное колесо и водопровод на месте? – поинтересовался Рудольф.

Штуки кивнул:

– Насколько я знаю, все работает.

– Хорген отсюда далеко?

– Часа два пути, может три.

– Пешком?

– Лучше на пароходе или на извозчике. А что, тебе туда каждый день необходимо являться?

– Поначалу да, пока персонал освоится, пока дело пойдет. В пекарне тоже работы предостаточно.

– Отец не собирается на покой? Особенно теперь, когда овдовел?

Штуки уже выпил бокал, Рудольф еще потягивал вино из своего.

– Отец на покой? Погляди на него. Он в свои семьдесят всех нас обгонит.

– Но не пора ли хоть немного убавить пыл, работать помедленнее что ли?

– Давид Шпрюнгли и работать помедленнее? Только заговори с ним, представляю, что он тебе ответит! Берегись! Скажет, что на все воля божья. Пока Господу угодно – он будет вкалывать. А когда станет не угодно – тогда и пойдет на покой. Господь дал ему столько здоровья уж точно не для безделья!

– Узнаю твоего старика, Руди, – засмеялся Штуки. – Подумай насчет мельницы. Пока никто об этом не знает. Но заинтересованные точно найдутся. Это добрая возможность, поверь мне.

– А цена, Бернхард?

– Четыре тысячи гульденов. Но можно внести аванс наличными – семьсот двадцать пять.

Рудольф кивнул. Четыре тысячи! Не слишком много за половину мельницы с водопроводом, но это если у тебя нет долгов и если твой отец – не старый скряга.

– Я дам тебе знать к концу недели, – пообещал Рудольф. – Не мог бы ты пока никому больше не рассказывать?

– Само собой, – кивнул Штуки и вернулся в общий зал гильдии.

На следующий день Рудольф нанял экипаж и отправился в Хорген. В Зусте он вышел из дилижанса и пошел по крутой тропе вверх по склону холма, вдоль журчащего деревенского ручья, пока не добрался до вершины Шляйфетобеля и не остановился перед зданием мельницы. Она была невелика, но каменная, в отличие от мельницы Кайе, полностью деревянной. Тут же, при здании, была квартира, жилье для управляющего и его жены, которая готовила еду для работников. Ручей полноводный для этого времени года, и уклон показался Рудольфу достаточным. Водяное колесо вроде работало исправно, как и вал для передачи энергии и привода машин. Нужно, конечно, прибраться, подправить кое-что, пару окон добавить, светлее будет, уютнее. Получится ли из этого фабрика? Вполне. Рудольф уже видел ее перед собой – свою шоколадную фабрику. Несколько новых работников и управляющий, он позаботится обо всем в отсутствие хозяина, будет отвечать за производство. Рудольф заставил себя успокоиться и постучал в дверь.

– Сколько хочешь за свою долю на мельнице с квартирой? – спросил он кузнеца.

Эшманн назвал цену, которую Рудольф уже знал.

– Четыре тысячи. Часть из них наличными.

Рудольф кивнул:

– Хочешь уехать?

– Да, собираюсь, но не тороплюсь. Цена не меняется. Кто-нибудь да купит непременно.

– Куда собираешься?

– Сперва в Париж, там кузен мой живет. Затем – в Гавр, а оттуда в Америку, – отвечал Эшманн, – а тебе мельница на что? Ты ведь не кузнец?

– Я кондитер и хочу открыть шоколадную фабрику.

– Шоколад! – Кузнец усмехнулся. – И на это можно жить?

– Если все сделать правильно, то да.

– Жить тут будешь?

– Нет-нет, здесь будет управляющий.

– У тебя уже есть такой?

Рудольф покачал головой. У него ведь еще даже мельницы не было.

– Тогда я бы выбрал тут одного. Лучшего тебе не найти. Хайни, мой старый школьный друг. Его зовут Хайнрих Шиллинг, он работает смотрителем склада в Зусте, но он на все руки мастер.

– Женат он?

– Да, жену звать Сузанной. Только детей у них пока что нет.

– И он сюда переедет?

– Отчего бы и нет? Здесь красиво, крыша над головой есть, вид на озеро отменный.

– Тогда почему ты хочешь уехать? – спросил Рудольф.

– Засиделся я здесь, в кузнице. Мельница окупилась, теперь мне пора дальше.

– Жены нет у тебя?

– Может, в Америке найду себе.

Рудольф спускался по склону и все думал: хорошее ли тут место, так далеко от города? Но из-за этого и цена тоже невысока. Откуда ему вообще взять деньги? Кто мог бы ссудить? С теми долгами еще не расплатились, нового займа никто не даст. Взять вторую ипотеку на мельницу? А что скажет отец? А если что-то пойдет не так? Если по весне из-за талого снега или осенью из-за дождей ручей переполнится, а управляющий не остановит вовремя мельничное колесо или не перекроет приток? Здание мельницы выглядит солидно, а что, если на деле окажется ветхим?

Голова гудела. Рудольф добрался до Зуста. Группа паломников пересекла его путь, напевая благочестивый гимн. Они прибыли из-за озера на лодке и отправились пешком в Айнзидельнское аббатство. Рудольф снял картуз. Он не был католиком, но уважал людей, исповедующих другую религию. Во Французской Швейцарии как раз все католики. Постоянные разногласия между католическими и реформатскими кантонами – такая старомодная глупость, ей-богу. Все одно все – швейцарцы. Кантоны вместе, государство – единая федерация, не надо никаких противоречий и вражды, это все равно что братья будут ссориться в одной семье. Для развития экономики нужен мир. Война только разрушает – благосостояние, человеческие жизни, безопасность. Во время войны экономика рушится, процветают только оружейные заводы. Вот почему Рудольф снял картуз перед паломниками. В знак уважения и примирения. И несколько человек из группы кивнули и приветствовали его в ответ, может, поняли.

Лодка уже отчалила, дилижанс уехал. Рудольфу пришлось возвращаться в Цюрих пешком. Ну и слава богу. Прогулка удалась. А то за работой, семьей, детьми он совершенно забыл, как здорово просто гулять и как красиво тут, на озере: свет над водой, лесистые склоны с одной стороны и виноградники с другой, башни Гроссмюнстера, силуэт города. Рудольфу – тридцать, отец трех дочерей, и четвертый ребенок на подходе. Не хватало только матери, и заменить ее было некому. И по другу своему Флюкигеру Рудольф тоже скучал. В аптеке «Слон» теперь другой фармацевт, молодой, он не знал Рудольфа с детства. Флюкигер – совсем иная натура, нежели отец Рудольфа. Образованный, начитанный, много путешествовал, вольнодумец, человек независимого ума. Давид Шпрюнгли за всю свою жизнь не читал ничего, кроме Библии, и никогда не покидал пределов кантона Цюрих.

Проходя по Овощному мосту в Нидердорф, Рудольф уже принял решение окончательно. Иногда приходится рисковать, приходится делать выбор, не зная, каков будет исход. Йоханнес Баур рискнул открыть несколько отелей, и железнодорожная компания рискнула. А кто знает, станут ли люди пользоваться железной дорогой, стоит ли оно того. Может, выгорит, а может – нет, наперед никто не знает. Рудольф готов решиться. Только бы уговорить отца.

Как только Рудольф принял для себя решение, все стало складываться и оказалось не так тяжко, как он опасался. Как будто все сошлось по какому-то тайному знаку. В гильдии корабельщиков Рудольф нашел своих главных сторонников. Мастер гильдии Штуки, с которого все и началось, взял в оборот старого Шпрюнгли и принялся убеждать его в том, что его сын прирожденный предприниматель, но его шоколадная фабрика заработала бы еще лучше, если бы Рудольф приобрел водяную мельницу и нанял новый персонал.

– Послушай, Давид, – объяснял Штуки на одном из собраний в «Аисте», где и Рудольф сидел за столом, навострив уши, – если Руди и его ученик Роли не будут часами крутить ручки своих приборов и тратить на это драгоценные силу и время, будет только лучше. Больше товаров, больше продаж, тебе, старому лису, это хорошо известно.

Давид скептически пожимал плечами и потягивал свое кислое вино, и тогда Штуки выложил еще один козырь.

– Мельница, скажем прямо, – выгоднейшая сделка. Кузнец хочет как можно скорее уехать в Америку, уж не знаю, чего они все туда рвутся, неважно. В любом случае деньги ему нужны сейчас, и у него нет времени ждать и торговаться. А теперь подумай хорошенько, Давид. Даже если, вопреки ожиданиям, шоколад от Шпрюнгли не станут раскупать в Цюрихе и его окрестностях еще горячим… Я говорю «если», но уверен, что станут. Но даже если вдруг дела пойдут хуже, чем ожидается, мельницу в любой момент можно снова продать. Тысяча рабочих в настоящее время заняты на одних только шелковых фабриках в Хоргене. Ведь всегда найдется умелец, который с радостью заберет мельницу и там поселится. И поверь мне, вам никакого убытка. Там подделать, тут подкрасить – и готово. Я тебе могу назвать трех членов только в нашей гильдии, что заглядываются на эту мельницу в Хоргене. И заплатить готовы хоть завтра, – заключил Штуки.

– Тогда почему ты намекнул не одному из них, а моему Рудольфу? – спросил Давид, будто выстрелил из пистолета.

– За молодежь радею! В конце концов, они – наше будущее. И идеи имеются. Нужно только дать им шанс. – Он похлопал Давида по плечу, как будто они уже договорились о сделке.

Рудольф восхищался терпением Штуки.

В конце концов Давид уже почти сдался. Но где взять столько денег? Банк мог бы дать только половину. Собрать сами могли не более тысячи гульденов.

– Банк готов дать только половину под залог имущества? – осведомился Штуки. – Но у вас есть еще недвижимость, есть что заложить.

– За дом на Маркт-гассе еще не выплачено одиннадцать тысяч гульденов, – напомнил Давид.

– А сколько вы уже выплатили?

– Тринадцать тысяч.

– За сколько лет?

– За десять, – отвечал Рудольф.

– Взносы всегда платили вовремя?

– Каждый месяц – подтвердил Давид, – без исключения.

Тогда Штуки воспользовался своим положением главы гильдии и лично поговорил со всеми членами гильдии, у кого точно водились деньги сверх необходимого и кто при необходимости готов ссудить денег под процент. Он даже созвал внеочередное совещание с этими нужными людьми. Рудольф тоже был.

– Наш Руди, – начал Штуки свою проповедь, – на сегодняшний день является единственным шоколадных дел мастером не только в Цюрихе, но и во всей Немецкой Швейцарии. Единственным! И он, как вы знаете, член нашей гильдии. К тому же он молод и подает большие надежды как предприниматель. Для старого тертого калача вроде меня, да и вас тоже этого вполне достаточно, чтобы оказать ему поддержку. Не так ли? И если кто-то из вас готов, не откладывая, вложить три тысячи гульденов в доброе, прибыльное дело – вперед! Бог в помощь, господа!

– Мы все знаем, как ты любишь сладкое, Бернхард, – усмехнулся печатник Франц Хирт. – Выбьешь для Руди кредит – будешь от него каждый месяц получать мешок с шоколадом.

Но один из присутствующих все же заинтересовался. Это был торговец шелком Бодмер, первое лицо Цюрихских шелковых дворов. Рудольф уже поставлял ему на разные праздники – семейные и фирменные – свои десерты. Этот богатый человек, проживавший со своей семьей в роскошно обставленном доме, с тончайшей лепниной и резьбой, наконец согласился предоставить Рудольфу ссуду на сумму более трех тысяч гульденов. Под залог части дома на Маркт-гассе и на часть как раз приобретаемой Хоргенской мельницы.

Давид скорчил гримасу, как будто у него внезапно зуб заболел. А чего он ждал? Что какой-нибудь богач протянет им свои деньги через стол и скрепит сделку рукопожатием без залога? Ссуда требует официального оформления, и чем богаче кредитор, тем больше ему нужен залог.

В полдень двадцатого ноября, когда Рудольф вернулся домой от нотариуса на Левенштрассе, Катарина ждала его в магазине, готовая к выходу, в пальто, шляпе и сапогах.

– Ого, куда собралась? – Рудольф поглядел на жену.

Катарина, несмотря на новую беременность, была все еще очень стройна. Живот только начал расти. Можно было бы подумать, будто она просто немного поправилась, в кондитерской-то немудрено.

– В «Аист», – объявила Катарина, – вместе с тобой.

– Зачем?

– Надо отметить вашу с Давидом сделку купли-продажи, господин шоколадный фабрикант. Или вы в последнюю минуту передумали?

– Нет, но у отца еще один визит.

– Тем лучше. Тогда мы будем вдвоем, повеселимся.

Катарина накинула на плечи шаль и заговорщицки подмигнула Дорли. Стало быть, Дорли уже все знает и вместо Катарины остается на хозяйстве.

Едва они уселись за свой столик лицом к Лиммату, Катарина потребовала с нетерпением:

– Покажи документ! А лучше читай вслух. Скорее!

Рудольф вынул договор купли-продажи из конверта. Официант принес игристого вина.

– Итак, – Рудольф откашлялся, – тут говорится: «Общество “Давид Шпрюнгли и сын”» настоящим подписывает договор купли-продажи коммерческого заведения в Хоргене, район Шляйфетобель, с использованием водной силы из деревенского ручья, с кузнечной мастерской и жилым помещением, с правами на воду и водопровод, с нижней плотиной и нижней половиной угольного хранилища за…» – Рудольф потянулся за бокалом.

– Сначала дочитай, – настаивала Катарина, – тогда выпьем.

– «…за четыре тысячи гульденов, из которых семьсот двадцать пять оплачено наличными и на месте».

Катарина, сияя, подняла свой бокал:

– Ну вот, теперь у тебя есть своя фабрика, о которой ты мечтал с тех пор, как работал у мэтра Кайе. Счастлива за тебя, хотя, конечно, теперь буду видеть тебя еще реже, ну да не беда, состаримся – будем вместе коротать время.

– Игристое в твоем положении – ничего? – Рудольф хорошо помнил, как Катарину тошнило во время первых беременностей.

– О, глоточек не повредит, – решила Катарина, – а больше в этот изысканный бокал и не умещается.

– Кажется, на этот раз ты действительно в порядке, – заметил Рудольф.

– Кажется, да, – усмехнулась Катарина, – знаю я, о чем ты думаешь. И я о том же. Только давай не будем дома обсуждать, брат или сестра будет у наших дочерей. Хеди уже извелась.

– Хеди? А ей-то что?

Старшей дочери еще не исполнилось семи лет, она первый год ходила в школу.

– Думаю, она боится, что ты ее не будешь больше любить, если у тебя будет сын.

– Она так думает? – Рудольф покачал головой. – Она же моя Хеди, мой первенец, я всегда ее буду любить.

– И еще она так на тебя похожа. Пожалуйста, будь к ней добр и не забывай ее, не забывай и Иду с Эльзи, если это все-таки будет маленький Каспар.

– Каспар? – Рудольф едва не подавился супом.

– В честь моего отца, – невозмутимо заявила Катарина, – ты не назовешь своего первого сына, если это будет сын, в честь своего отца. Еще одного Давида Шпрюнгли в доме я не выдержу.

Катарина театрально закатила глаза.

– Рудольф он будет, ясно дело, – отозвался Рудольф, и, поскольку в этот момент подали ужин и голодная Катарина набросилась на еду, ее муж оставил за собой последнее слово и счел вопрос решенным.