В каморке позади пекарни, бывшей кладовой, Рудольф с раннего утра трудился над своей работой на звание подмастерья, чем-то вроде экзамена. Как только первый утренний свет проник со двора через узкое оконце, парень приступил к работе. Рисунок собственного изготовления теперь был прикреплен гвоздем к деревянной стене. Изображен был Гроссмюнстер, символ города Цюриха, с двумя всем известными башнями на возвышении над рекой. Еще – кусочек реки Лиммата и часть Мюнстерского моста. Этот вот вид города юный кондитер и пытался теперь слепить из сахара и растворенного в воде трагаканта, не меньше двух футов в высоту. Все это творение должно стоять на одной «ноге», а та переходит в плоскую вазу, на которой и высится само изображение города. Трагакант, смолистая вязкая масса, позволяла легко лепить из сахара и затвердевала, высыхая. А готовую композицию можно еще подшлифовать и подправить. Как бы то ни было, творение это требовало часы, дни и недели, а от повседневной работы в пекарне Рудольфа никто не освобождал. Лишь иногда, если в кондитерской было поспокойнее, отец позволял сыну удалиться в свою каморку.

Рудольф трудился, пока дневной свет проникал в окошко. При свете свечей у него слезились глаза, потом начинали дрожать руки, и приходило время остановиться, чтобы не повредить собственное творение. Как раз в такой час мать стучала в дверь и шептала:

– Ступай спать, хватит на сегодня, глаза испортишь.

Заходить ей не позволялось и никому другому тоже. Даже отцу нельзя было давать советы – это была только его, Рудольфа, работа. Он один должен был всех удивить и доказать, что готов стать кондитером. На отрезке реки, который он позже окрасил бы в сине-зеленый цвет, еще вверх по течению должна плыть деревянная прогулочная лодочка. Но эту деталь мастер отложил на самый конец.

Рудольф убрал инструмент и потер шею. Открыл окно и глубоко вздохнул. А по Женевскому озеру уже ходили пароходы. Он видел рисунки в «Новой цюрихской газете». Люди на берегу дивились первому плаванию «Вильгельма Телля», без парусов и весел, как чуду. Иные полагали, что это колдовство, потому как только черт может приводить в действие диковинную машину. Некоторые лодочники пытались догнать «Телля» на веслах, да куда там! Рудольф никогда не бывал на Женевском озере, никогда не видал пароходов. Но если все пойдет, как задумано, то скоро все изменится. Он еще ни с кем об этом не говорил.

Мать, должно быть, догадывалась, но ни о чем не спрашивала. Да и отец тоже. Порой ловил на себе Рудольф взгляд отца, тревожный что ли, испуганный: парню всего семнадцать, а он уже заканчивает учение. Отец наблюдал, но до серьезного разговора пока дело не дошло.

В обеденный перерыв Рудольф заглянул в аптеку. Объявление на двери извещало почтенных покупателей, что в июле аптека на три недели закроется.

– Случилось что? – осведомился Рудольф у аптекаря, когда тот вышел из подсобки.

От сквозняка плавно закачался из стороны в сторону крокодил над прилавком.

– Ах, юный Шпрюнгли! – Аптекарь опустил очки для чтения на кончик носа. – С чего ты взял?

– Аптека закрывается на три недели. Вы ведь не заболели?

– Больной аптекарь? Этого только не хватало! Я, конечно, уже не молод, но вовсе не болен. Однако же и не стар настолько, чтобы не отправиться в путешествие. Странствия – они как университеты, знаешь ли. – Он зашел за прилавок и оперся на него руками. – Ну, чем могу служить? Маменьке требуется что-нибудь?

Рудольф отколупывал с рук остатки сахарной массы.

– А вы уже видали пароход, мастер Флюкигер?

Аптекарь погладил подбородок:

– Даже катался однажды!

– На Женевском озере?

– Именно. Это был пароход «Винкельрид». Как волшебно нас подбрасывало на волнах. На берегу дамы взвизгивали, но на самом судне скорость почти не заметна. Только люди на пристани слишком скоро стали такими маленькими, да и к цели мы прибыли тоже очень уж быстро.

Аптекарь блаженно задумался, и Рудольф подумал: ишь ты, с кем это, интересно знать, мастер Флюкигер катался на пароходе? Что-то уж слишком заблестели глаза у старого плута.

– А почему ты спрашиваешь, Руди? – Хозяин поправил очки и пристально поглядел на Рудольфа. – Ты в этом году заканчиваешь учение?

– Летом, – кивнул парень.

– Хочешь уехать? – прямо спросил аптекарь. – Отправиться странствовать, да?

Рудольф снова кивнул.

– Хочешь на юг, в Женеву? Нет, погоди, ты вовсе не в Женеву хочешь, тебе надо в Нёвшатель, в Веве или в Лозанну, так ведь? – Все-то он знает, этот Флюкигер, ничего от него не скроешь. – Шоколад тебя манит, вот что, я прав?

Аптекарь не забыл детскую мечту Рудольфа, как и сам Рудольф.

– Во Французскую Швейцарию тебя тянет, ведь только там умеют готовить шоколад. Как я тебя понимаю. Ах, французский воздух! Французский дух! А как у тебя с французским?

Рудольф покачал головой.

– Ну, там уж и выучишь, – решил аптекарь. – А что отец говорит, с его-то немецкой упертостью, как он на это смотрит: чтобы его сын – да к французам?

Рудольф пожал плечами:

– А, так он еще не знает. Отец говорит, нам в Цюрихе шоколад не нужен, баловство все это.

– Да уж, и у Ульриха Цвингли [5], великого цюрихского реформатора, к сожалению, тоже ничего не написано о шоколаде. – Флюкигер улыбнулся. – Особенного свойства человек твой папенька. Трудится всю жизнь, не зная ни отдыха, ни покоя. И никогда не бывал за пределами кантона.

Ох уж этот Флюкигер – все как есть выкладывает, не деликатничает.

– Господь одарил его мощным лбом и изрядным здоровьем, а еще послал ему сына-наследника и преданную жену. Только брат твой не вынес отцовского нрава, душно ему стало в пекарне, да?

– Давид выучился на каменщика, а теперь собирается в университет, – отвечал Рудольф.

– На кого же он собирается учиться дальше? Уж не на аптекаря ли?

– На архитектора, – объявил Рудольф, – ему мало просто класть кирпичи и скреплять их цементом, он хочет проектировать и строить целые дома.

– Трудолюбивое вы семейство – Шпрюнгли. Только шоколад вам чем-то не угодил.

– Очень даже угодил! – возразил Рудольф. – Вот увидите, мастер Флюкигер. Однажды я привезу вам в аптеку попробовать шоколад от Шпрюнгли. И он будет лучше, чем то, что вы перетираете в вашей ступке и выливаете в форму талера. Это я вам обещаю!

– Но я же не шоколадных дел мастер, – обиделся Флюкигер, – зато ты им станешь, правда же?

Рудольф кивнул.

– Я‐то тебя понимаю, а вот отец отпустит ли тебя во Французскую Швейцарию? Там ведь католики.

Аптекарь еще раз потер подбородок, сверху просеялось немного пыли, должно быть с крокодила.

– А это так важно? – спросил Рудольф. – Я три года учился у отца всему, чему он только может научить. Как только я стану подмастерьем, затяну потуже дорожный ранец и отправлюсь в путь. Хочу мир посмотреть. Наше Цюрихское озеро прекрасно, но Женевское, говорят, не хуже и к тому же намного больше.

– И там шоколад растет на деревьях, – подмигнул аптекарь. – Могу дать тебе в дорогу адреса двух-трех коллег. С душевным приветом от Флюки тебя примут на постой на пару ночей. Да и поесть дадут, аптекари – люди не бедные. Заходи завтра, черкну каждому письмецо, отнесешь от меня. Сэкономлю на почтовых.

– Конечно, – пролепетал Рудольф. – Спасибо вам, мастер Флюкигер!

«За все спасибо», – договорил он про себя, уже перебегая переулок.

Кристоф подметал в пекарне и совком ворошил в печи тлевшие угли. У Симона и Ули рабочий день уже кончился, отец убирал со стола.

– Ты совсем забыл кое-что за три года учения, – проворчал отец.

– Что я забыл? – отозвался сын.

– А ты вспомни свой первый день в пекарне, – улыбка промелькнула на отцовском угловатом, почти квадратном лице, – можешь теперь приготовить слоеное тесто.

– Покажешь мне?

– Когда будет готово твое блюдо?

– В воскресенье утром увидишь.

– Вот в воскресенье после обеда и покажу.

Коронное блюдо Рудольфа скрывало шерстяное покрывало, так чтобы никто пока ни о чем не догадался. Мать беспокоилась. Отец был серьезен, с неизменно угрюмым выражением лица, которое, казалось, оберегало его от любых сюрпризов, и дурных, и добрых. Рудольф снял платок – и вот он во всей красе – цюрихский Гроссмюнстер на холме над рекой, Мюнстерский мост, как настоящий, на плоском блюде с широкой подставкой. Мать всплеснула руками.

– Гляди-ка, Давид, даже лодочка на реке с двумя гребцами, и парочка гуляет перед собором. А у дамы-то зонтик раскрытый в руке. Подумать только!

Отец кивнул и пристально проверил все до мелочей.

– Осторожно! – крикнула мать, когда Шпрюнгли-старший решил проверить, прочно ли держится один из лодочников.

– Коронное блюдо в центре стола должно быть крепким, – возразил отец, – мало ли что придется выдержать.

– Ты погляди, какая красота! – Мать пыталась вытянуть из отца хоть какую-нибудь похвалу для сына.

Давид Шпрюнгли кивнул. Ладно, и на том спасибо. И отправился на мессу в церковь. Походя, неуклюже хлопнул сына по плечу:

– Молодец.

И все. Не обругал, уже хорошо.

После мессы творение Рудольфа установили в витрину кондитерской – пусть все дивятся.

После обеда отец и сын спустились в пекарню. Давид Шпрюнгли еще с вечера опустил в воду охладитель со сливочным маслом, чтобы масло не растаяло. Отвешивая муку и посыпая ею стол, отец объявил сыну:

– Можешь оставаться тут и после учения. С хозяйкой я обговорил.

Он бросил щепотку соли в воду и велел сыну размешать, пока ни растворится. Взял кусок масла из охладителя, взвесил и добавил в миску с мукой. И стал замешивать ложкой.

– Младший Фогель не желает слышать о кондитерской, от него никакого толку, – продолжал отец, – хворает парень, сил у него нет. Фрау Фогель сама так говорит. Ты нам тут очень пригодишься. Насчет жалованья хозяйка сговорчивая.

Рудольф отложил вилку.

– Но я не хочу оставаться, – выговорил он.

– Почему? – Отец не поднял головы от работы.

На лбу у него блестели капли пота.

– Хочу учиться дальше, – отозвался сын.

– На что тебе? Чего тебе не хватает? Теперь ты и слоеное тесто делать умеешь.

– Шоколад.

– Что? – Давид Шпрюнгли взглянул на сына, будто перед ним стоял незнакомый человек.

– Хочу научиться готовить шоколад.

– Зачем? – Отец кивнул на стакан. – Воды добавь и размешай как следует, только не взбивай.

Он протянул сыну миску с тестом и ложку.

– Ну так зачем?

– Я всегда хотел научиться. С детства.

Отец недовольно засопел, достал еще масла и разрезал вдоль посередине.

– Ты разве никогда ни о чем не мечтал? – спросил Рудольф.

По лицу отца было видно, что вопрос ему в тягость. Давид нахмурил лоб, но сын не отставал.

– У каждого человека есть мечта. У тебя разве никогда не было?

Отец уложил два куска масла рядом и немного надавил на них посередине.

– В детстве мечтал, – через силу отвечал кондитер.

– О чем же?

– Да все просто: хотел стать хоть кем-нибудь.

– Кем стать? Кем-то определенным?

– Нет, – отец покачал головой, – я был никто, а хотел однажды в жизни стать кем-то.

– И стал? – Рудольф все никак не мог уразуметь, о чем толкует отец.

– Стал. Я теперь не пустое место. У меня жена, двое сыновей, приличный доход. Люди на улице мне кланяются. Я мастер, у меня ремесло в руках.

– А теперь, – спросил Рудольф, – ты всего добился или мечта еще осталась?

Отец смял пальцами тесто, которое сын все еще перемешивал ложкой.

– А теперь ложку прочь и меси руками. – Давид шлепнул сгусток теста на деревянную доску, посыпанную мукой, распластал, растянул в четыре стороны и раскатал скалкой, так что тесто приняло форму швейцарского креста. Затем он положил в середину два куска масла, завернул четыре конца внутрь и свернул тесто, как упаковывают посылку.

– Всегда хотел стать гражданином города Цюрих, – признался Давид.

– А почему не стал? – поинтересовался Рудольф.

– Потому что я не родился в Цюрихе, я пришел сюда в юности. Из Андельфингена, кантон Цюрих.

Рудольф припомнил: как-то в детстве побывал он с родителями в этом местечке. Там замок есть и мост, все, больше ничего не помнил. О семье отца – никаких воспоминаний вовсе. Ни бабушки, ни деда, ни теток или дядьев.

– Это там ты был никем?

Отец кивнул:

– Даже меньше, чем никем. – Он несколько раз шлепнул по тесту скалкой. Вдоль и поперек. Рудольф подумал было, отец решил с тестом совсем расправиться.

– Это чтобы масло разошлось, – объяснил Давид.

И снова раскатал тесто, несколько раз перекинул его с краев в середину и уложил, наконец, в три слоя.

– Это называется двойной оборот для слоеного теста, – объяснил кондитер, завернул тесто во влажную ткань и положил в холодную кладовую, где хранилось масло, на каменный пол, – пусть отлежится.

Отец вытер руки фартуком.

– А что случилось в Андельфингене? – спросил Рудольф. – Ты мне никогда не рассказывал. И мама не рассказывала.

Давид Шпрюнгли снял передник.

– Пойдем пройдемся. Есть минутка или тебя подружка ждет?

Шутить отец не привык и криво улыбнулся.

Рудольф повесил свой передник на крючок.

Чуднó как-то было теперь шагать рядом с отцом, Рудольф его даже уже немного перерос. Он унаследовал крупную голову отца, но не черные волосы, не мясистый затылок и не сутулые плечи.

Прогулка с отцом просто так без цели по переулкам Нидердорфа – это, конечно, что-то особенное. Было ли когда такое прежде – и не припомнить. Отец шел, опустив голову, лишь иногда поднимал взгляд на дома, на магазины, на полоску неба между крышами. На Оленьей площади, как по команде, повернули в Госпитальный переулок и вышли к церкви Проповедников.

– Здесь я венчался с твоей матерью, – заговорил Давид Шпрюнгли, – мне было тридцать шесть.

– Отчего ты так поздно женился? – Рудольф опустился на скамейку подле Лягушачьего фонтана.

Отец замялся в нерешительности. Наконец, сел на край скамьи, не облокачиваясь. Не привык Шпрюнгли старший отдыхать, ни на минуту не мог просто откинуться на спинку и расслабиться.

– Твоя мать мне вторая жена.

Рудольф ничего об этом не знал.

– А что стало с первой?

– Не могла родить детей и сама же более всего от этого терзалась.

– А потом?

– Умерла. Молодой еще.

– А до того? – настаивал Рудольф. – В Андельфингене. Отчего ты ушел оттуда?

Давид Шпрюнгли опустил голову и засунул руки в карманы. И стал рассказывать о том времени, когда он был маленьким, там, далеко, в Андельфингене.