– Дэвид, чего ты хочешь?

Надзирателя Филиппа Маккензи мой визит явно не радует. Его офис выглядит по-спартански, как во всех таких учреждениях. В углу – портрет губернатора и шест с американским флагом. Стол – серый «металлик», чисто функциональный, как у моих учителей в начальной школе. Справа на столе латунный набор – часы-ручка-карандаш из подарочного отдела «Ти-Джей Макс». За спиной надзирателя высятся, как сторожевые башни, два высоких одинаковых шкафа для документов, также из серого металла.

– Ну?

Я тщательно репетировал свою будущую речь, но все же говорю не по сценарию. Стараюсь поддерживать ровный, четкий и монотонный, даже профессиональный тон. Так я придам своим, без сомнения, безумным словам хоть какую-то разумность. Надзиратель, к его чести, сидит и слушает – и приходит в изумление далеко не сразу. Когда я замолкаю, он откидывается на спинку стула и отводит взгляд, делая несколько глубоких вдохов. Филиппу Маккензи уже за семьдесят, но выглядит он так, словно все еще способен голыми руками сломать железобетонную стену вокруг тюрьмы, – с его-то мощной грудью, с округлыми, словно шары для боулинга, плечами, между которыми зажата лысая голова, явно не нуждающаяся в наличии шеи. Огромные грубые ладони упираются в стол, как два тарана.

И вот он смотрит на меня выцветшими голубыми глазами из-под густых седых бровей.

– Ты же это не всерьез, – произносит он наконец.

Я сажусь ровно.

– Это Мэттью.

Он отмахивается от моих слов гигантской рукой:

– Да будет тебе, Дэвид. Ты что, лапши пытаешься мне навешать?

Я лишь смотрю на него в упор.

– Лазейку ищешь, стало быть. Как и любой заключенный.

– Думаешь, я тут комедию ломаю, только бы меня выпустили? – Я изо всех сил стараюсь не сорваться. – Думаешь, мне так уж охота выбраться из этой помойки?

Филипп Маккензи вздыхает и качает головой.

– Филипп, – говорю я, – где-то там мой сын.

– Твой сын мертв.

– Нет.

– Ты убил его.

– Нет. Я могу показать тебе снимок.

– Тот, который принесла твоя невестка?

– Да.

– Ага, ясно. И я должен поверить, что какой-то там мальчик на заднем плане – это твой сын, убитый в возрасте трех лет?

Я молчу.

– Но предположим… не знаю, допустим, я поверю. Хотя вряд ли. В смысле, это ведь невозможно, даже ты это признаешь. Однако представим, что тот пацан – действительно вылитый Мэттью. Говоришь, Рейчел пропустила фото через программу для состаривания лиц, верно?

– Верно.

– Так откуда ты знаешь, что она просто не прифотошопила его возрастное лицо на снимок?

– Что?

– Фотографии очень легко подделать, ты в курсе?

– Шутишь, да? – хмурюсь я. – Зачем ей это делать?

– Погоди-ка. – И Филипп Маккензи вдруг замирает. – Ну конечно.

– Что?

– Ты не знаешь, что стало с Рейчел.

– О чем ты говоришь?

– О ее карьере в СМИ. С ней покончено.

Я ничего не говорю.

– Ты и вправду не знал?

– Это не важно, – говорю я, хотя это, конечно же, не так.

Я наклоняюсь вперед и пронзаю взглядом человека, которого всю жизнь знал как дядю Филиппа.

– Я тут уже пять лет, – произношу я самым размеренным тоном, на какой способен. – Сколько раз за эти годы я просил тебя о помощи?

– Ни разу, – подтверждает он. – Но это не значит, что я тебе не помогал. Думаешь, то, что тебя поместили именно под мой надзор, просто совпадение? Или то, что ты до сих пор торчишь в изоляторе? А ведь те парни ждали твоего возвращения в общую камеру, даже после избиения.

Меня избили спустя три недели тюремного заключения. Я и впрямь содержался не здесь, а в общей камере, но однажды четверо мужчин (мощь их либидо не уступала телесной мощи) зажали меня в душе. В душе. Куда уж тривиальнее. Изнасилования не было. Никаких сексуальных мотивов. Ребята просто искали, кого избить, примитивного кайфа ради, – а разве можно пройти мимо новой знаменитости, папаши-детоубийцы? Они сломали мне нос. Разбили скулу. Моя треснувшая челюсть хлопала, как дверь без петель. Четыре сломанных ребра. Сотрясение мозга. Внутреннее кровотечение. Плохо видящий правый глаз.

В изоляторе я провел два месяца.

Тогда я вытаскиваю туз из рукава:

– Ты должен мне, Филипп.

– Поправка: я должен твоему отцу.

– Теперь это одно и то же.

– По-твоему, эта привилегия переходит от отца к сыну?

– Как бы на это ответил папа?

Филипп Маккензи вдруг принимает огорченный и усталый вид.

– Я не убивал Мэттью, – говорю я.

– Заключенный, уверяющий, что невиновен. – Он с легкой улыбкой качает головой. – Это что-то новенькое.

И Филипп Маккензи встает со стула, поворачивается к окну. Смотрит на лес за тюремным забором.

– Когда твой отец узнал о смерти Мэттью… и хуже того – о твоем аресте… – Его голос стихает. – Скажи мне, Дэвид. Почему ты не сослался на временное помешательство?

– Думаешь, мне так важно было найти юридическую лазейку?

– Да какая лазейка, – говорит Филипп, теперь с сочувствием в голосе, и оборачивается на меня. – Это было помутнение. В голове у тебя перемкнуло. Найдись хоть какое-то объяснение, мы бы тебя только поддержали.

У меня начинает стучать в висках – то ли избиение дает о себе знать, то ли так на меня действуют слова Филиппа. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох:

– Выслушай меня, прошу. Это был не Мэттью. И как бы там ни было, я его не убивал.

– Выходит, тебя подставили?

– Не знаю.

– А чье тело ты тогда нашел?

– Не знаю.

– Как ты объяснишь свои отпечатки пальцев на орудии убийства?

– Мэттью убили моей битой. Из моего гаража.

– А что насчет старушенции, которая видела, как ты закапывал орудие?

– Да не знаю я. Но фотография точно не лжет.

И старик снова вздыхает:

– Ты вообще понимаешь, какой все это бред?

Я тоже поднимаюсь со стула. Филипп, к моему удивлению, делает шаг назад, будто бы от страха.

– Ты должен вытащить меня отсюда, – бормочу ему я. – Хотя бы на пару дней.

– С ума спятил?

– Разреши мне выезд в связи с утратой близкого или вроде того.

– Такие выезды запрещены для твоей категории заключенных. Сам знаешь.

– Так найди способ, как мне отсюда вырваться.

– О, конечно, да без проблем! – смеется Филипп. – Вообразим чисто гипотетически, что я его найду, – за тобой вышлют вооруженную погоню. Без компромиссов. Ты детоубийца, Дэвид, тебя пристрелят не задумываясь.

– Это будет не твоя проблема.

– Еще как моя, черт побери!

– А представь, что все это происходит с тобой, – продолжаю я.

– Что?

– Представь, что ты на моем месте. Что убитый мальчик – твой Адам. На что бы ты пошел, чтобы найти его?

Филипп Маккензи падает обратно в кресло, качая головой, закрывает ладонями лицо и энергично трет его. Затем жмет на интеркоме кнопку вызова охраны.

– До свидания, Дэвид.

– Прошу тебя, Филипп.

– Мне жаль. Правда, очень жаль.

* * *

Филипп Маккензи отвел взгляд, чтобы не смотреть, как охранник уводит Дэвида. После Филипп долго сидел в кабинете один, и воздух вокруг казался ему свинцовым. Он надеялся, что просьба Дэвида о встрече – первая за почти что пять лет заключения – в каком-то смысле хороший знак. Может, Дэвид наконец отважится на поход к психиатру. Может, ему захочется глубже погрузиться в события той ужасной ночи или хоть попытаться выстроить планы на будущее. Пускай даже здесь и после содеянного.

Выдвинув ящик стола, Филипп достал из него фотографию, датированную 1973 годом. На ней запечатлели двух мужчин, а точнее, тупых подростков, одетых в военную форму времен осады Кхешани. Это и были Филипп Маккензи и отец Дэвида Ленни Берроуз. До призыва оба посещали среднюю школу Ревира. Филипп вырос на последнем этаже многоквартирного дома по Сентенниал-авеню. Ленни жил в квартале от него, на Дехон-стрит. Лучшие друзья. Товарищи по оружию. Коллеги-патрульные с пляжа Ревир-Бич. Филипп стал крестным отцом Дэвида, а Ленни – Адама. Их сыновья вместе ходили в школу, а в старших классах их знали как лучших друзей. Все повторялось.

Филипп взглянул в лицо старого друга. Сейчас Ленни лежал при смерти, никто и ничем не мог ему помочь. Его уход из жизни был вопросом времени. На этой старой фотографии Ленни улыбался той самой берроузовской улыбкой, умевшей растопить любое сердце, но вот глаза его, казалось, приковывали взгляд Филиппа.

– Я ничего не могу сделать, Ленни, – сказал он вслух.

А его друг с фотографии просто улыбался и смотрел на него.

Филипп несколько раз глубоко вздохнул. Час был поздний. Скоро закрывать офис. Он протянул руку и снова нажал кнопку интеркома.

– Да, надзиратель? – ответила секретарша.

– Мне нужно быть в Бостоне первым же утренним рейсом.