Миссис Одинокий Пес встретила меня в дверях дома, и на любезный прием рассчитывать не приходилось. Она стояла на пороге, уперев руки в бока и загородив собою вход. Войти она меня, естественно, не пригласила.
В прежние приезды я не особо обращал на эту женщину внимание, будучи слишком занят двумя мальчишками и общением своего начальника со стариком. Но теперь мы оказались с ней один на один, и я ощутил на себе всю тяжесть ее грозного присутствия.
Она была, наверное, чуть старше тридцати, с резкой угловатой наружностью, с черными густыми волосами, увязанными сзади под платок. Должно быть, в детстве она переболела оспой или еще какой болезнью: щеки ее были сплошь в мелких рубцах.
В иных обстоятельствах она могла бы показаться привлекательной. У нее были широкие скулы, гордый орлиный нос и крупный волевой подбородок. Но в ней сидело что-то очень мрачное (причем злоба в ней была совсем иного рода, чем у Два-Пальца), что лишало эту женщину красоты и заставляло казаться холодной и пугающей.
Что больше всего меня поразило – это ее глаза. Светло-голубые и полупрозрачные, почти как лед. Я никогда прежде не видел таких глаз, особенно у коренных американцев. Они горели какой-то отчужденной яростью, не обещая света.
– Доброе утро, миссис Одинокий Пес, – сказал я, всячески стараясь, чтобы она заметила, как я к ней обращаюсь. Мне хотелось подчеркнуть, что я отношусь к ней с почтением и уважением, как к личности – а вовсе не как Два-Пальца, который гаркал: «Эй, ты!» – или вообще никак не называл собеседника. – Я приехал насчет ваших сыновей.
Она уставилась на меня своим устрашающим взглядом и ничего не ответила. Я привычен был к такому крайнему немногословию индейцев, но в ее молчании таилась угроза, действовавшая мне на нервы.
– Нам необходимо поговорить о ваших мальчиках, – продолжил я, не в силах больше выдерживать паузу.
– Где мой дедушка? – спросила она. Голос ее был ровным, лишенным малейших эмоций.
Поднялся ветер, задувая все вокруг песчаной пылью. Ладонью я прикрыл сбоку лицо, пытаясь защитить глаза.
– Можно мне войти? – спросил я.
– Где мой дедушка? – повторила она.
Я не знал, что и ответить. Я понятия не имел ни как поступил с ним Два-Пальца, ни что тот вообще планировал.
– Я оставил его в городе. С Два-Пальца, – сообщил я.
– Ему восемьдесят семь. Он совсем старик. Вы не имели права его забирать.
– Я знаю. Но это не мне решать.
– Не сомневаюсь, что не вам. Оставьте свои извинения при себе. Вы не войдете в мой дом.
И, развернувшись, она закрыла дверь перед моим носом.
Я вернулся к своему пикапу и долго сидел там, не зная, что делать.
Ветер шелестел за окнами и наносил на капот узоры из песчаной пыли. Откуда-то принеслось перекати-поле, обогнуло крыло и умчалось дальше в прерии. Все складывалось как-то очень неправильно, даже опасно. Единственное, чего мне хотелось, – это поскорей отсюда уехать. Но я не мог вернуться к Два-Пальца с пустыми руками. Если мне не удастся забрать мальчика, то надо, по крайней мере, заполучить хоть какое-то да объяснение. А потому я вернулся к дому и снова постучал в дверь.
Миссис Одинокий Пес широко распахнула ее и встала передо мной на пороге, скрестив руки у груди.
– Что? – спросила она. В руке у женщины был кухонный нож.
– Мне в самом деле очень жаль. Но это была не моя идея.
– Вас это все же не остановило.
– То, что сделал Два-Пальца, было неправильно, – продолжал я, дружелюбно пытаясь наладить с ней контакт. – Он неуважительно обращался с вашей семьей.
Я понимал, что выхожу далеко за рамки того, что вправе говорить. Подобное личное признание – особенно при том, что я явился как официальное лицо, – было совершенно недопустимым. Однако меня не покидал образ ее младшего сынишки с большими и невинными глазами, выглядывающего из-за матери.
Женщина все так же молча стояла, глядя на меня с презрением.
Внезапно я не задумываясь выпалил:
– Я вовсе не считаю, что вашему сыну следует ехать в подобный интернат.
Услышав то, что вылетело у меня изо рта, я не поверил своим ушам. Я как будто отделился от телесной оболочки. Все мое одиночество, все дурные предчувствия по поводу нынешней работы, моя потребность в чьей-то симпатии или, по крайней мере, в понимании – все охватило меня разом в этот момент, когда я глядел на индейскую женщину с ледяными глазами, перекрывшую мне вход.
Она надменно смерила меня взглядом. От песчаной пыли щипало глаза и саднило лицо.
– Верните мне моего дедушку, – сказала женщина и захлопнула передо мной дверь.