Шагая по меловой тропе вдоль края холма к Рейвенсвуду, Маркус молчал, не сводя взгляда с дороги перед собой. Луна видела, как на его шее пульсирует вена, пока он явно сдерживал гнев, но все это казалось ей ужасно несправедливым.

– Почему ты не любишь знахаря, мистера Финдли? – осмелилась спросить она, ускоряя шаг, чтобы не отставать. – Миссис Веббер говорит, что многие деревенские обращаются к нему за лекарствами в час нужды, особенно те, кто не может позволить себе врача. Он ведь не всегда берет плату с бедняков.

Травы и прочие растения использовались веками, чтобы исцелять, облегчать страдания. Почему же Маркус был так враждебно настроен к своему соседу, если тот, по ее наблюдениям, в худшем случае дарил отчаявшимся людям утешение, а в лучшем – действительно помогал?

– Потому что он шарлатан. Признаю, он что-то смыслит в ботанике, но чересчур полагается на абракадабру. По-моему, все, кто верит в такую чепуху, – наивные дураки.

Луну расстроило, что неприязнь Маркуса к мистеру Финдли основывалась только на разнице в мировоззрении, но спорить она не рискнула. Мужчины всегда считали, будто именно их мнение единственно верное, и радовались, оставив за собой последнее слово. Они не выносили, когда им возражали, особенно женщины. Дэниел, например, презирал влияние церкви, непоколебимо уверенный в том, что вера в несуществующего Бога не лечит ни тело, ни душу. Луна, напротив, была достаточно смела, чтобы утверждать обратное: она сама видела, как молитва помогает людям найти утешение, даже облегчение, пережить невыносимую утрату и не сойти с ума от горя.

Разве важно, действительно ли рябиновый крест мистера Финдли охранял миссис Веббер от духов, если она в это верила? И какая разница, действительно ли лодыжка Луны исцелилась от мази и заклинания, если эффект был налицо?

– Мне не нравилась… дружба Луны с ним, начавшаяся с первых дней его переезда в «Жимолость». И я бы не хотел, чтобы ты возобновляла с ним общение. Его мази и порошки только усугубили твое состояние.

Опять же, можно было объяснить все иначе: ухудшение физического и психического здоровья Луны могло быть вполне естественным, не зависящим ни от каких действий мистера Финдли. Обвинить всегда проще, чем признать, что проблему невозможно решить. Не в этом ли был смысл обвинений ведьм в колдовстве?

Он остановился, схватил ее за локти:

– Я ведь просил у тебя совсем немного. Неужели ты не могла прислушаться к просьбе?

– Но я…

Он отпустил ее руки и покачал головой:

– Я надеялся, что деревенские увидят, как ты изменилась. А вместо этого узнаю, что ты водишься с чудаком, который всерьез верит в ведьм. Он такой же безумец, как и все прочие, да еще и разодет как придворный шут. И все еще умоляет дать ему доступ к колодцу, чтобы, по его словам, защитить нас от неведомого зла в Рейвенсвуде.

Луна уже и не пыталась подать голос. Маркус явно должен был выговориться. Интересно, мистер Финдли действительно верил, что в Рейвенсвуде скрывается зло, и пытался с ним бороться? Что бы это ни было: парящие духи, Ведьма из Рейвенсвуда или тот же ворчливый слуга, чье поведение становилось все страннее, – в доме явно происходило нечто неладное.

– И не было никакой магии, – продолжал Маркус. – Только женщина с расшатанной психикой, которая цеплялась за выдуманные ритуалы и символы, потому что иначе не умела справляться со своими эмоциями. Но стоило пустить слух о ведьмах – и все, пошло-поехало. Кто еще, как не ведьма, станет плясать у костра посреди ночи? Эти невежественные трусливые люди додумывали, преувеличивали, и рассказы о летающей на метле хозяйке Рейвенсвуда, призывающей мертвых, множились. А потом явился он со своими глупыми прорицаниями и всякими «заклятиями».

Так вот что питало его гнев? Вера в то, что именно Финдли довел Луну до безумия? Хотя даже ее отец признавал – болезнь прогрессировала медленно, но неотвратимо. Или же Маркуса беспокоило, что целитель, один из немногих, кто знал его жену лично, может раскрыть их обман? Но это было лишнее опасение. И как только Маркус не понимал, что Финдли союзник? Ей было спокойно и уютно в «Жимолости», тогда как в Рейвенсвуде она, напротив, все время тревожилась, ловила себя на паранойе.

– Мне жаль, что ты считаешь, будто я тебя предала. Он всего лишь дал мне мазь для лодыжки, и все. – Она умолчала о заклинании и том ощущении, когда старик заговаривал ее ногу. – Я больше не стану с ним видеться.

Если бы выбор стоял между мистером Финдли и Маркусом, она бы раз и навсегда выбрала этого встревоженного человека, идущего рядом с ней. Но в глубине души Луна знала: Маркус допускает большую ошибку, отталкивая того, чья помощь может однажды оказаться спасительной.

– То, что ты приручила чертова ворона, не слишком помогает деревенским с тобой поладить, – пробормотал он, не отрывая взгляда от тропы. – Я рад, что хоть один из них уцелел, но странная его привязанность к тебе только подливает масла в огонь.

– Я его не приручала, – резко возразила она, стараясь не обращать внимания на то, как он выразился. – Он сам выбрал меня. Думаю, он почувствовал, что я нуждалась в друге. Ты даже не представляешь, что мне пришлось пережить за последние месяцы.

Ее слова, казалось, заставили его задуматься: он замедлил шаг и обернулся к ней:

– Я страшно зол на тебя, но, признаться, еще сильнее – на себя самого. Зря я поспешил пойти с тобой в Литл-Даутон. Я просто хотел начать что-то исправлять после десяти потерянных лет. И я не должен был подвергать тебя нападкам вроде той, что устроила Хильда – озлобленная глупая старуха, обвиняющая весь мир в своих бедах.

Почувствовав, что он успокоился и его ярость угасла, она попыталась улыбнуться:

– Это просто царапина, хоть я до сих пор не понимаю, зачем на меня напали.

– «…Я кровь тебе пущу, лихая ведьма…»[2]. Шекспир, – пояснил он. – Считалось, что, если поранить ведьму выше горла, она лишится злой силы. Тебе еще повезло, что она не целилась тебе в глаз.

Итак, она стала жертвой древнего суеверного ритуала. И, если подумать, это ничем не отличалось от ее рябинового креста, только форма была более жестокой. Эти люди горячо верили, что тем самым защищаются.

– Выходит, она добилась своего. Если они верят, что я действительно ведьма, то рана делает меня беспомощной. Теперь они оставят меня в покое.

– Если бы все было так просто. – Он снова пошел вперед, к дому.

– Что такое фамильяр? – осмелилась она спросить и дотронулась до его крепкой, покачивающейся на ходу руки, но он убрал пальцы, напрягшись.

– Демон в облике животного, которого призывают, приручают и используют для исполнения своих черных приказов. Как, ты правда этого не знаешь? Людей сотни лет обвиняют в колдовстве.

– А ты откуда это знаешь? – бросила она ему в ответ.

– Когда твою жену обвиняют в таких вещах, не грех изучить тему как можно тщательнее.

– У Луны… то есть у меня, был фамильяр до Брана? В те времена, когда мое поведение было… совсем из ряда вон? Не то чтобы Бран – фамильяр, – торопливо добавила она, дабы он не заподозрил ее в интересе к колдовству.

– Нет. Ты никогда особо не любила животных. Они и сами с тобой враждовали, а уж ты возвращала им это… сторицей.

Это многое объясняло, ведь Луна ненавидела воронов и пыталась их истребить. Ей хотелось узнать, каким еще существам она могла причинить зло, но Маркус, похоже, не собирался развивать тему.

За поворотом перед ними открылся Рейвенсвуд. Снаружи дом по-прежнему выглядел покинутым и жутким, несмотря на все улучшения внутри. Эти нависающие деревья, казалось, пытались задушить его, скрадывая свет.

– Я поспрашивал в деревне и вроде бы нашел нам новых слуг, – сказал Маркус, сменив тему. – Недавно в Литл-Даутон перебралась одна семья, и старший сын с одной из дочерей приедут в Рейвенсвуд в пятницу. Если девушка тебе понравится и покажет себя с хорошей стороны, я предложу ей место горничной. Парень жилистый, с опытом в садоводстве – его отец раньше выращивал овощи на продажу в Мэнбери.

– И они не боятся работать на ведьму? – с усмешкой уточнила она, но Маркус не поддержал ее смех, как делал раньше.

– Не думаю, что им есть из чего выбирать. Мать овдовела и должна кормить восемь ртов. – Он остановился у ворот и обернулся, в его взгляде все еще таилась боль. – Возможно, если бы ты была так любезна разорвать отношения с теми, кто распространяет басни о тьме, а Бран не будет выкрикивать «будь ты проклят!» при каждом госте, они даже продержатся дольше недели.

Она поискала в его лице хотя бы тень иронии – смягчение, улыбку, – но не нашла.

Они прошли сквозь ворота, и Маркус задержался у розового куста, посаженного им еще в апреле. Луна знала: цветы и сад делали его счастливым. Если он все еще зол, пусть побудет один. Первый бутон наконец распустился – изысканный, с идеальными лепестками, точно из белого шелка. Пьянящий аромат цветов щекотал нос, когда она пошла к лугу.

Подходя к дому, она вдруг вспомнила, что миссис Веббер уехала в Мэнбери и стучаться в парадную дверь бессмысленно. Тогда Луна направилась к двери в кухню – и тут заметила движение: из-за угла выбежала фигура и кинулась к лесу.

Луна ясно видела перед собой женщину, закутанную в длинный темно-зеленый плащ с капюшоном, закрывающим голову. Не обернувшись ни разу, она метнулась за первое же дерево, наверняка чтобы скрыться. Пускай Луна не могла определить ее возраст и внешность, но она точно знала: это была не экономка, а кто-то другой, и эта дама явно не хотела быть узнанной.