В высших кругах [России ожидают] совершенно определенно войны этой весной. <…> Я так сильно чувствую в этом руку дьявола, что мне становится холодно. Грязные последствия оставят зловонный след по всему земному шару. И… горы трупов.

Мрачные предчувствия Кандинского на 1913 год не были беспочвенными. В июне на пороховой бочке Балкан разразилась война, предтеча более поздней катастрофы ХХ века.

28 июня 1914 года в Сараево Франц Фердинанд[353], наследник престола Габсбургов, и его супруга Софи[354] были застрелены в день своей свадьбы молодым националистом из боснийских сербов Гаврило Принципом[355]. Девятнадцатилетний парень был членом националистической организации «Черная рука», стремившейся объединить всех южных славян в единое национальное государство под началом Сербии. Лидеры этой сети опасались, что реформаторские планы эрцгерцога девальвируют их призывы к созданию «Великой Сербии», в состав которой вместе с Боснией и Герцеговиной должны были войти территории, аннексированные Австро-Венгрией в 1908 году.

Теракт послужил прелюдией к началу Первой мировой войны, которая разрушила большую часть Европы, привела к массовому бегству и изгнанию, унесла жизни почти 17 миллионов человек и посеяла зерно Второй мировой войны.

Через несколько недель после двойного убийства Вена, подозревая, что его вдохновители находятся в Белграде, настаивала на нанесении ответного удара и предъявила Сербии ультиматум, зная, что некоторые его пункты подрывали суверенитет Белграда. Пока продолжались дипломатические переговоры по урегулированию «июльского кризиса», проводились первые частичные мобилизации, а 28 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Россия заверила Сербию в поддержке в случае военной эскалации, а Германская империя, в свою очередь, пообещала Австро-Венгрии безоговорочную верность союзу.

Обмен депешами, которыми в последние дни перед войной обменивались двоюродные братья Вильгельм II[356] и царь Николай II[357], не принес смягчения ситуации. Оба ссылались на то, что механизм мобилизации остановить невозможно, но исходили из того, что воевать друг с другом они не будут. Однако 1 августа эти бумаги превратились в макулатуру. Ранним вечером посол при царском дворе Фридрих Пурталес[358] вручил ноту об объявлении Германией войны России. В следующие дни немецкие войска вторглись в Люксембург и Бельгию, Франции была объявлена война. Великобритания стала участником войны 4 августа. Пожар разгорался и перекидывался на другие страны.

В Бонне ночью с 1 на 2 августа Элизабет и Август Маке молча стояли у окна, когда королевские гусары на лошадях с зажженными факелами в руках пронеслись мимо их дома, распевая: «Должен ли я, должен ли я уехать из города». Шесть дней спустя Маке, одетый в военную форму, сел в украшенный гирляндами поезд, отправлявшийся на фронт. «В Париж на соревнования по стрельбе!», «До встречи на бульваре» – такие фразы, написанные белой краской, вероятно, красовались и на вагонах 9-го Рейнского пехотного полка, к которому Маке был приписан со времен службы в армии в качестве резервиста. В своих воспоминаниях его жена пишет, что в тот вечер у окна она почувствовала, что ему был вынесен смертный приговор, который только ожидал исполнения[359].

Франц Марк получил приказ явиться на место сбора для отправки на передовую. Это произошло в Риде, недалеко от аббатства Бенедиктбойерн. Только в апреле они с Марией переехали сюда, продав дом родителей Марка в Пасинге. На купленном участке земли Франц устроил вольер для своих любимых оленей Ханни и Шлика. «[Он] ходил с таким счастливым лицом, всему радуясь, развешивая картины и уже представляя себе, как мы будем собираться в нашей гостиной и беседовать с нашими друзьями – Кандинским, Маке…», но ее никак не покидало закравшееся тревожное предчувствие с тех самых пор, когда они только готовились к переезду из Зиндельсдорфа[360].

Весть о том, что император собирается направить «добрый немецкий меч» против России, как выразился Вильгельм II, выступая с речью на балконе Берлинского Городского дворца 1 августа, застала Эллу и Василия в Мурнау. Они спешно вернулись в Мюнхен, где многие близкие друзья, такие как Веревкина и Явленский, в одночасье стали врагами государства. Кандинский написал Херварту Вальдену 2 августа: «Вот и все! Разве это не ужасно? Я словно вырван из сна. В душе я жил во времена, когда такие вещи невозможны. Мое заблуждение отнято у меня. Горы трупов, страшные мучения самых разных сортов. <…> Мы все не знаем, что нам делать. <…> Меня не покидает надежда на то, что война не примет ожидаемого размаха»[361].

В письме Вальдену Кандинский намекает, насколько велики беспомощность и отчаяние русских в Германии перед лицом новой ситуации: «Мы все не знаем, что нам делать. Пока ждем, но я думаю – изгнание. И потом – куда? <…> Из 16 лет, что я живу в Германии, я немало времени отдал немецкому искусству. Как я могу теперь снова почувствовать себя здесь чужим?»[362]

Появились страшные опасения, что Германская империя даст предписание русским и гражданам других враждебных стран в течение двух дней покинуть страну, которая давно стала их домом. Это коснулось бы и Робера Делоне, который присоединился к «Синему всаднику», и Пьера Жирье[363], близкого друга Веревкиной и Явленского, чьи работы также были представлены в галерее Таннхаузера.

Такого предписания скорее всего не было. Однако с 31 июля 1914 года вся исполнительная власть перешла в руки военной диктатуры, а это означало, что иностранцы подлежали постановке на паспортный учет и регистрации по месту проживания и могли быть в любой момент взяты под стражу.

В вихре первых дней войны Веревкина и Явленский, как и многие их соотечественники, 3 августа покинули Германию. Поезда были переполнены, в проходах громоздились тюки и чемоданы с наспех собранными самыми необходимыми вещами. Разрешалось брать с собой только то, что можно было унести. Мольберты, краски, картины, все домашнее имущество пара оставила в Мюнхене. Лили и Пауль Клее пообещали присмотреть за вещами.

Целью многих беженцев в эти дни стал Линдау, откуда они переправились на пароме в Швейцарию. Городской архивариус Линдау отметил в своей хронике, что уже в первое воскресенье войны город наводнили толпы спешащих домой иностранцев: «Происходят аресты иностранцев, вызывающих подозрение. Железнодорожное сообщение для гражданских лиц ограничено. Пристань и железнодорожный вокзал охраняются военными»[364]. На платформе царила ужасная толчея: немцы, желавшие вернуться в Рейх, встречались с русскими и французами, проталкивавшимися в обратную сторону. От железнодорожного вокзала к паромному причалу беглецов конвоировали солдаты, постоянно происходили стычки, сопровождавшиеся непристойными ругательствами и плевками. Это была тропа позора[365].

Веревкиной и Явленскому очень повезло: всего день спустя, 4 августа, швейцарская сторона отдала распоряжение о том, что пересечение границы возможно только для тех, у кого есть более 500 франков наличными и документ, подтверждающий наличие работы. Делалось это для того, чтобы не допустить злоупотребления льготами для неимущих со стороны обездоленных беженцев в ущерб коренному населению[366]. Пара проделала долгий путь и оказалась в аскетичной тесной мансарде на улице де Мотти в Сен-Пре, на берегу Женевского озера.

Элле и Кандинскому повезло больше. Они сели на поезд в Линдау вместе с горничной Фанни Денглер, бывшей женой Кандинского Анной и семейством Шайманн. Невестка Кандинского с мужем и ребенком, которые были у них в гостях, собирались 1 августа уехать в Россию через Берлин и Данию, но были вынуждены отказаться от этого плана после того, как им дали понять, что из Берлина они не смогут вырваться.

В Линдау компанию уже ожидал Карл Людвиг Филипп Ради. Католический священник управлял собственностью Жаннет фон Лингг, которой с 1913 года принадлежал не только дом на Айнмиллерштрассе, 36, но и вилла Мариахальден (ныне Вилла Миньон) в Гольдахе в кантоне Санкт-Галлен[367]. Здесь, в Швейцарии, «почти единственной стране в Европе, где атмосфера будущего не пропитана такой ненавистью, как в других странах»[368], они на первых порах смогли найти приют.

На пароходе, пересекавшем Боденское озеро, они случайно встретили Веревкину и Явленского, хотя скрыли на чем и куда будут добираться. Причиной скрытности была не только поспешность отъезда. Страх перед длинной рукой государства, доносами и цензурой стал с тех пор частью повседневной жизни на долгие годы. Кандинский стал иногда подписывать открытки фамилией Мюнтер, в переписке между собой они договорились использовать сокращения, нумеровывать корреспонденцию, чтобы понимать, доставлено ли письмо, а в годы войны даже перешли на французский язык.

Мариахальден – великолепное имение с большим парком. Погода здесь почти все время стояла очень хорошая, как Элла писала Марии Марк 19 сентября. Бесконечные розовые клумбы, разнообразие деревьев и цветущих кустов, фонтан и пергола, в доме имелось несколько салонов, спален и гостевых комнат. А с террасы открывался вид на горы. О том, что происходило в мире, они узнавали в основном из швейцарских газет[369]. Спустя некоторое время начали поступать сообщения от друзей из Германии и с фронта.

Еще в день своего поспешного отъезда из Мурнау Кандинский ненадолго заехал к Францу и Марии Марк в Рид, увидел их новый дом и вольер для оленей. У Марии Марк возникло предчувствие, что двое мужчин «больше никогда не увидятся. Мы провожали его [Кандинского, до омнибуса] в Кохель. Прощание было тяжелым и мрачным. В тот вечер мы сидели в Риде одни в глубоко печальном и подавленном настроении. <…> Мы знали, что это был последний вечер наполненного и счастливого периода нашей жизни – и что то, что произошло, было немыслимо, невообразимо»[370].

Для всех война стала катастрофой, но в отличие от женщин Марк и Кандинский увидели в ней нечто целительное, что не отбросит народы Европы назад, а очистит их: Европа – это авгиевы конюшни, которые срочно нужно вычистить[371]. Подобные взгляды выражали не столько наивный энтузиазм по поводу войны, сколько твердое убеждение многих интеллектуалов того времени в том, что война быстро закончится, пройдет как очищающая буря и подготовит почву для чего-то большего – для всеобщей духовности, о которой «синие всадники» говорили в своем альманахе и других публикациях. Они подразумевали под этим прежде всего преодоление любых границ в искусстве, в том числе национальных, на пути к новой форме выражения мира. В черновике предисловия к альманаху, написанном рукой Эллы, говорилось: «Мы стоим на пороге одной из величайших эпох… эпохи Величия Духовности. <…> Большое произведение, называемое искусством, не знает границ и народов, но знает человечность»[372].

Совсем иной оказалась реальность во Франции, в окопах, где сражались Марк и Маке. В письмах Августа Маке к жене эйфория и уверенность за несколько недель сменились страхом быть оторванным от семьи. Особенно при мысли о детях его охватывало «дикое отчаяние от того, что я никогда больше их не увижу. <…> Но как же мы будем счастливы, когда эта война закончится, и мы снова будем вместе»[373].

В первые недели изгнанники в Швейцарии не знали, как идут дела у их друзей. Элла отправила открытку Херварту Вальдену 10 сентября 1914 года: «Клее, который все еще находится в Берне, вероятно, придется отправиться в ополчение. В каком городе Марк? Маке был в Бельгии. Где он сейчас?»[374] В тот же день Кандинский написал письмо Паулю и Лили Клее: «Где Марк?.. У вас есть какие-нибудь новости от фрау Марк? <…> Сегодня у нас было большое событие: мы получили первые новости из России – 6 недель мы ничего не знали. Постепенно появляются транспортные возможности для почтовых отправлений. Какое же будет счастье, когда это ужасное время закончится. Что будет потом? Я верю в большое высвобождение внутренних сил, которое также будет способствовать братскому сближению»[375].

Ужасное время тянулось еще очень долго, братского сближения не случилось. Внутренние, духовные силы и та творческая связь, которая объединяла «Синий всадник», а также Эллу и Василия, становились все тоньше.

Насколько изменились жизни друзей, стало ясно, когда, наконец, с полевой почтой пришли первые письма. В то время как Веревкина и Явленский задавались вопросом, чем заплатить за краски, чтобы продолжать рисовать, а Кандинский в садовом домике в Гольдахе размышлял над своей работой по теории живописи «Точка и линия на плоскости», Марк написал ему 24 октября: «У меня печальное чувство, что эта война, как великий поток, течет между нами, разделяя нас; один едва различает другого на противоположном берегу. Все призывы напрасны… Что вы сейчас чувствуете, я не знаю. Я живу внутри этой войны. <…> Вся наша дивизия настолько измотана боями в Вогезах и измучена болезнями, что теперь нам позволили отдохнуть. <…> Окна часами звенят от бомбежек под Тулем»[376]. Кандинский ответил 8 ноября: «Да, по сравнению с Вашими мои дела идут превосходно. Но, несмотря на это, я мог работать только в первые 6–7 недель. С тех пор я внутренне неспособен на это. Не меньше мне мешает неопределенность моего положения. Мое желание вернуться домой очень велико. Возможностей для этого становится совсем мало. <…> Элла шлет Вам привет из Швейцарии и немного шоколада»[377].

Кандинский не мог писать, находясь в изгнании в Швейцарии. Но Элла все же запечатлела свое новое окружение в нескольких картинах: «Загородный дом Мариахальде в Роршахе», например, или «Дама в парке». На последней изображена женщина в белом платье, совсем одна посреди парка с высокими деревьями в свете заходящего солнца. Одинокой чувствовала себя и сама художница. В доме говорили преимущественно по-русски, любимый мужчина отдалился от всех и вся, и к этому добавлялась неуверенность в том, как все пойдет дальше. Еще в сентябре она написала Марии Марк: «Я не совсем уверена, что К. в ближайшее время не поедет домой со своими родственниками. Это будет грустно. Если он не уедет, то мы подумаем о поездке во французскую Швейцарию, в окрестности Веве. <…> Если бы только эта война поскорее закончилась и не оставила после себя так много ненависти!»[378]

Домой – значит в Россию. Элла знала, что Москва – это источник, из которого Василий черпал свои силы. «Внутренний голос подсказывает мне, что я должен делать. Теперь он беспрерывно повторяет: в Москву, в Москву, в Москву»[379]. В предыдущие годы Кандинский неоднократно ездил в Россию на несколько недель, чтобы навестить своих родителей, родственников и друзей, организовать выставки и погрузиться в свой жизненный эликсир. Он снова и снова восторженно рассказывал Элле о Москве, обещал в следующий раз непременно взять ее с собой. Теперь эта дверь захлопнулась. Так как она не замужем за Кандинским, путь на его родину ей был закрыт до окончания войны.

В конце сентября 1914 года Элла на несколько дней вернулась в Мюнхен, чтобы забрать кое-какие вещи из поспешно брошенной квартиры. Оттуда она написала Херварту Вальдену, упомянув о планах совместного с Василием переезда во французскую Швейцарию. Реакция Вальдена была быстрой и однозначной: «Я Вам настоятельно не рекомендую это делать. <…> Мои знакомые из тех мест, в том числе одна русская женщина, в ужасе от того, что там происходит. <…> В маленьких городках и деревнях жители не хотят видеть чужаков, потому что продуктов питания крайне мало. Во всех отношениях там нерадостно»[380].

Вернувшись из Мюнхена, она почувствовала, что время в Гольдахе подошло к концу. Она достаточно хорошо знала Василия, его периоды мучительного напряжения и беспокойства. Рассказала ли она ему о предупреждении Вальдена? Была ли это ответственность, которую он чувствовал по отношению к своим родственникам? Тоска по России? В любом случае, о совместном будущем во французской Швейцарии теперь не могло быть и речи.

Кандинский 10 ноября подал прошение в Королевское министерство иностранных дел, написав: «Мне… скоро исполнится 48 лет, как единственный сын своих родителей я никогда не служил в армии. С 1897 года с перерывами, во время которых я был в творческих поездках, проживал в Мюнхене. <…> Мой зять… никогда не служил по причине больного сердца и, будучи судьей, полностью освобожден от военного призыва. <…> В будущем мы будем негодны к службе по причине непризывного возраста… Поэтому беру на себя смелость попросить… разрешить мне поездку через Германию»[381].

Ему не разрешили, вероятно, подозревая, что Кандинский мог заниматься шпионажем. Таким образом, ему и его родственникам остался только маршрут, пролегающий через Балканы. Вместе с Эллой он 16 ноября отправился в Цюрих, чтобы уладить все дела. Предстоящая разлука давалась ей нелегко, но она надеялась на воссоединение в Скандинавии, когда Василий убедится, что друзьям и семье хорошо на родине. Элла цеплялась за эту надежду, когда 25 ноября он и Шайманы сели в поезд, идущий в Бриндизи. Оттуда он должен был отправиться на корабле в Грецию, затем через Балканы в Одессу, а оттуда в Москву. Василий обещал писать или телеграфировать так часто, как это будет возможно. Мария Марк в ответ написала ей 19 сентября: «Я от всего сердца желаю Вам, чтобы Кандинский остался с Вами; когда остаешься одна в это печальное время, то переносишь все гораздо тяжелее»[382]. В этот момент ни одна из женщин «синих всадников» не подозревала, насколько тяжелым станет это бремя.

Август Маке погиб 26 сентября 1914 года. Его жена Элизабет узнала об этом из газет. Противоречивые сообщения варьировались от «пропал без вести», «взят в плен» до «пал смертью храбрых». Только в октябре с телеграммой пришла горькая уверенность.

В некрологе другу, составленном на фронте 25 октября 1914 года, Франц Марк написал: «Кровавая жертва, которую взволнованная природа народов требует в великих войнах, приводит их в трагический экстаз без раскаяния. <…> Каждый, в ком война убила самое дорогое человеческое достояние, молча давится слезами. <…> Но огромный счет всем этим не оплачен. <…> Среди тысячи отважных пуля поражает незаменимого. С его смертью культуре народа отрубают руку, выкалывают глаз. <…> С его смертью резко обрывается один из самых красивых и смелых поворотов нашего немецкого творческого развития; никто из нас не в состоянии его продолжить. Каждый прокладывает свой собственный путь; и где бы мы ни встретились, его всегда будет не хватать. <…> Он первым из нас придал цвету самое светлое и чистое звучание, такое же ясное и яркое, каким была вся его сущность»[383].

Полтора года спустя, 9 марта 1916 года, в ежедневной газете Berliner Tageblatt появилась статья поэтессы Эльзы Ласкер-Шюлер[384], которая начиналась со строк: «“Синий всадник” погиб. <…> Он отбрасывал синюю тень на пейзаж. Он был тем, кто понимал язык животных, и он отобразил их непонятые души. <…> Он погиб. <…> Поднимается огромная кровавая мельница, и все мы, народы, скоро будем ею перемолоты. <…> Настал черед “Синего всадника”; он был еще слишком молод, чтобы умереть»[385].

Франц Марк в день своей смерти 4 марта 1916 года успел отправить последнее письмо жене со словами: «Да, в этом году я вернусь в мой ненаглядный любимый дом к тебе и к моей работе. Между безгранично ужасающих картин разрушения, среди которых я сейчас живу, эта мысль о возвращении домой несет ореол славы»[386].