Вечером к Заметову зашел его сосед и приятель, капитан Родаков.

— Едем в „Фарс“. Преотличная по нынешнему времени штука. Смеешься. Немного — даже много — сала, и ни о чем не думаешь!

— Что идет?

— А не знаю! Гадость какая нибудь. Я просто надумал. Дома скука; в клуб ехать — продулся. Вот и надумал. Едем!

— Нет, — решительно отказался Заметов, — и тебе не советую....

— Почему?

— Так. Нам теперь на людях неудобно.

— Вот чудак! — и Родаков хлопнул рукой о колено, — эк, тебя напугали! во первых, мы не того полка; а во вторых, люди-то тоже не бешенные. С чего им на меня бросаться? Так не едешь?

— Нет! скажи мне, подпоручик Холоднев у тебя в роте?

— У меня.

— Что он за человек?

— Славный парень, только не военный. Не знаю, зачем и пошел по нашей линии. Дисциплина ему несродна; сентиментален, мечтателен и читает много. Я его сначала в школу нарядил, а теперь убрал. И сам влетит, и меня подведет. Так не едешь? — он ткнул папиросу в пепельницу и встал, поправляя портупею шашки.

— Нет.

Родаков ушел.

„Вот ведь, не думая сказал, а сказал до обидного правду, — подумал Заметов, возвращаясь из передней; — действительно, есть в нас нечто специально военное и в ком этого нет, тот не наш. И во мне, значит, есть это; иначе не служил бы я уже 12-й год. А если есть это особенное, то и рознь есть и теперь она во вражду обратилась. Да, есть военные и невоенные!“ и Заметов покачал головою.

Странно, что ни о чем этом он раньше и не думал. Ходил на учение, на караулы, на парады, говорил „слушаю“ и „распекал“, веселился, занимался и считал за „честь“ служить в своем полку. Когда объявилась война, он ни минуты не колебался идти, если позовут. Когда выяснилась возможность идти за заставы и, быть может, расстреливать рабочих и народ, он совершенно не задумывался над этим; когда стали повторяться случаи нападения на офицеров, он даже не обсуждал их.

А теперь, после пережитого им глупого страха, все эти вопросы вдруг встали перед ним и не дают ему покоя.

Ему вдруг вспомнилось милое, задорное личико одной барышни, которая настойчиво спрашивала его:

— Стреляли бы вы, если-бы вам приказали?

Он отделался тогда шуткою, ответив смеясь:

— Я командир и сам не стреляю....

Что-бы теперь он ответил этой барышне?...

Он нервно прошелся по комнате и сел к пианино.

Надвинулись сумерки и густыми тенями затянули углы.

Заметов стал перебирать клавиши, а в голове его проносился ряд беспокойных вопросов.

— Дома? — услышал он в передней знакомый голос.

— Дома! — радостно отозвался Заметов, опустил крышку пианино, осветил комнату и пошел навстречу входящему гостю.