На завтра я ничего не спросил у Петра. Я вообще не помнил этого завтра. Точнее, день этот остался у меня в памяти, но это был не мой день. Помню, как встал, побрился, и, брызгая лицо одеколоном, вяло отметил, что флакончик допотопный, с пульверизатором. Похлопывая по впалым щекам, любовался собой, тоже как-то лениво, будто спросонья, отмечая, что это не моё лицо. В зеркале — квадратном, в деревянной раме — отражался незнакомый мужчина. Я видел костлявое лицо, серые глаза, прямой, тонкий в переносице нос и тонкие губы. Жёсткие волосы пепельного цвета, будто присыпанные пылью, топорщились ёжиком. И самодовольная улыбка, которую хотелось смыть, или стереть хорошим ударом кулака. Если бы не эта улыбка и выражение лица, то незнакомец немного бы походил на меня, по крайней мере, овал лица. Скулы, нос, линия бровей немного отличались от моих, но эти различия были такими, какие бывают у близких родственников. Но когда человек прикасался к щекам опасной бритвой, соскабливая с щёк щетину, я чувствовал лезвие на коже и внутренне подбирался – никогда раньше не брился такой.

Раздался сильный стук в дверь, кто-то настойчиво, пожалуй, даже панически, тарабанил. И тут же в распахнувшуюся дверь вбежал солдат, начал рапортовать, но сорвался на крик:

- Товарищ майор,это... Короче, дежурный послал. Машина ждёт!

- Та-а-ак, боец, а ну-ка вышел, и зашёл как полагается, по уставу! - Я развернулся, надел гимнастёрку с белоснежным подворотничком, отметив, что на погонах майорские звезды. Офицерский ремень с портупеей бросилна стол и прошёл к сейфу за оружием. Достал пистолет ТТ, проверил обойму, положил в кобуру. Опять постучали.

- Разрешите войти, товарищ майор! – В голосе солдата слышался страх, и «товарищу майору» этот страх понравился. Мне же, разделившему его чувства, довелось испытать такую гадливость, будто прикоснулся к чему-то мерзкому, гнилому и дурнопахнущему.

- Входите! – Майор снял с вешалки полушубок, быстро застегнул, привычным движением застегнул портупею, проверил, как лежит оружие. - Что у вас там приключилось?

- Товарищ майор! – Рядовой вытянулся по струнке. - Дежурный по гарнизону капитан Свиридов срочно требует прибыть в штаб!

- Я сегодня жену встречаю, так что скажи Свиридову, пусть сам разбирается.

- Там труп обнаружили, и возможно имел место побег. Дежурная смена поднята по тревоге, патрули усилены. Производится перекличка спецконтингента! – Оттарабанил солдатик – молодой, с едва пробивающимся пушком над верхней губой.

- Что ж ты мне сразу не сказал?!! – Заорал, вылетая из дома. Посыльный едва успел отскочить, пропуская меня… или майора?.. - Гони на место происшествия! Ничего там не трогали?

- Нет, - ответил солдат, запрыгнув на место водителя.

Труп лежал недалеко от дороги, и яркая, красная с жёлтыми цветами рубаха убитого сразу бросилась в глаза, выделяясь на белом снегу кровавым пятном.

- Что медики говорят?

- Под утро убили, часа в три, в четвёртом, но экспертизу не делали, вас ждали, товарищ Жатько, - ответил лейтенант медицинской службы.

Жатько… (или я?) подошёл ближе.

- Господи, - выдохнул он, и перекрестился. - Господи… - И тут же замер, испугавшись — доложат начальству, что он крестился — выговор обеспечен.

Работая в особом отделе, он многое повидал — но такое... Я вместе с майором Жатько рассматривал труп, и мои мысли переплетались с его мыслями порой так, что уже сам не мог различить, где я, а где он.

Похоже, что несчастного сначала долго рвали клыками, драли когтями, потом из разорванной грудины вырвали сердце – оно лежало неподалёку, и, мне показалось, ещё билось. Голова – оторванная не человеком, нет, так человек бы не смог, - откатилась на обочину. Глаза открыты – в них застыл ужас. Лицо перекошено, рот открыт. Будто, умер раньше, чем его разобрали по запчастям - от ужаса, увидев нечто, чего вообще не должно быть на свете. Нечто такое, что мы наблюдаем на экранах, во время просмотра фильмов ужасов. Там, как подумалось мне, столкнувшись с инопланетным монстром, толпой живых мертвецов, или просто червяком гигантскихразмеров или ещё каким насекомым из тех, что любят использовать в качестве страшилок режиссёры, люди тоже падают замертво примерно с таким же выражением лица. Будто человек в последнее мгновенье познал беспредельный ужас... Хотя нет, не то… страх Господень – да, это подойдёт лучше. Именно так: страх Господень…

- Б-ррр, - майор Жатько потряс головой, не понимая, откуда взялись такие мысли, заозирался — не сказал он это вслух?

- Диверсанты? Или медведь-шатун? - предположил пожилой лейтенант.

- Опознали? – спросил Жатько, проигнорировав вопрос.

- Никак нет! Проводится следственное мероприятие. Проводится перекличка спецконтингента. Предполагается, что кто-то из зека.

- Какой зека, к чёрту! Вы на одежду посмотрите!

- Значит, диверсанты, - кивнул головой подошедший к ним старший лейтенант Пахомов из оперчекотдела.

- Шатун, медведь-шатун, - ответил Жатько. – Люди на такое не способны.

Я прекрасно понимал, что ему пришлось так ответить. Следствие не будет рассматривать версию нападения на человека… кого?! Непонятно кого! В этом мире всё должно быть правильно и логично, а в лесу нет таких хищников, которые вот так технично, со знанием дела, могли разодрать человека. И на собак не свалишь. Нормальная должна быть собачка – интеллектуальная. И анатомии человека обучена – вон как грамотно расчленила беглеца.

- Так, похоже зубами рвали, - подал голос лейтенант медицинской службы, - я не эксперт, но клыки сантиметров двадцать длинной... Это что за зверюга такая

- Поройся в красной книге – может найдёшь. Спишут на серийного убийцу, подыщут подходящего психопата, осудят пожизненно – и все довольны.

- Виталий Сергеевич, с вами всё в порядке? - особист подозрительно посмотрел на майора.

- А?.. Вы о чём?... – Жатько будто очнулся. – Так!!! – заорал он. – Где оцепление местности?!! Где поисковики с собаками?! Когда будут результаты переклички спецконтингента?!Дежурный! Какие меры приняты?! – Командовал майор, уже представляя, как по раскрытии этого дела он получает давно причитающиеся подполковничьи погоны, а там, чем чёрт не шутит, дорастает до полковника.

Подъехала крытая машина, из фургона выскочили два солдата с собаками. Собаки, срываясь с поводков, взяли след. Скоро чёрные солдатские полушубки мелькали далеко меж деревьев.

- Вы сами-то в это верите? – Пахомов посмотрел на разделанный труп и отвернулся.

- Кому какое дело, во что я верю? Главное, чтобы начальство поверило. Ты, Пахомов, нагнись-ка, у покойничка из руки клок шерсти вытащи.

Кисть была накрепко сжата в кулак. Меж пальцев торчали волосы – короткие и жёсткие, словно иглы. Серые. Особист нагнулся к трупу, с трудом подавляя рвотные позывы, разжал уже окоченевшие пальцы.

- Волк? – несмело спросил сержант.

- Может быть, - ответил Жатько, потирая плешь на затылке. Он не помнил, кто вырвал клок его волос. Когда ложился спать – всё было в порядке, а проснулся – голову ломит, будто после хорошего удара, и клок волос выдран, местами содрана кожа. Хорошо, под шапкой не видно. Жатько усмехнулся – надо же, сам себя определил в подозреваемые.

Прибыли эксперты. Майор бросил ещё один взгляд на покойника – яркая рубашка, теперь превратившаяся в лоскутья, была украшена смешными пуговицами – Жатько отметил, что у покойника при жизни был довольно странный вкус. На одной оставшейся пуговице – пластмассовой, яркой – странный рисунок, который больше подошёл бы для женской одежды. Красные розочки на белом фоне.Безвкусица, подумал Жатько, но тут же одёрнул себя – о вкусах не спорят, тем более с покойником. Он зачем-то нагнулся и понял пуговицу. Нагнулся тогда, когда все отвернулись – в придорожных кустах что-то ухнуло, и ветер полыхнул пеплом. Бросил его в людей – пахнущий человечиной пепел. Время будто замерло – так, как замерли люди, скованные непонятным, совершенно нелогичным для оперативников ужасом. Этого мгновенья хватило, чтобы Жатько сунул пуговицу в карман. На него почему-то общее оцепенение не распространялось. Майор выпрямился и прислушался – вой в темноте леса стал громче. Тем не менее, Жатько расслышал – не ушами – сердцем – Маланья…

Маланья-а…

Маланья-а-аааааааааааааа…..

Жатько зажал руками уши и закричал, закричал так дико, будто почувствовал близкую смерть. Будто это он лежал на обочине дороги расчленённым трупом. Он вдруг ощутил весь ужас, который испытал несчастный, убегая от огромного зверя, будто выпрыгнувшего с экрана телевизора, из кадра какого-то американского блокбакстера… Майор схватился за голову и заорал:

- Какой блокбастер?! Какой телевизор?! Какие психопаты?!! А-ааааа!!!

- Виталий Сергеевич, Виталя, - его тряс Пахомов, забыв о субординации.

Жатько, орущего благим матом, затолкали в одну из машин скорой помощи и, с трудом подавив сопротивление – трое бравых ребят едва уложили его на каталку – вкололи в вену что-то, что мгновенно сделало его счастливым и ничего не чувствующим.

В себя пришёл нескоро. Я, Яков Гмелин, непонятно как оказавшийся здесь, будто сверху наблюдал за просыпающимся майором. На кровати с железными спинками, куда его положили солдаты, он провалялся часа два. Потом, очнувшись, прошёл к столу и сел на стул с высокой спинкой. Так он сидел долго. Просто сидел. На улицу не то что выходить – смотреть не хотелось. Шторы наглухо задёрнуты, ни лучика не пробивалось в полутёмную комнату, освещённую лишь маленькой настольной лампой. Жатько тупо смотрел на стол, на горстку ярких пуговиц, аккуратной пирамидкой возвышающихся на столешнице – шесть штук. Седьмая, подобранная возле трупа, всё ещё лежала в кармане.

- Господи… - билось где-то в мозгу, но никак не могло вырваться наружу. Будто кто-то, тот кто рассыпает пепел, пахнущий человечиной, наложил на его уста печать молчания…

Девять съеденных людей за восемнадцать дней…

Жатько пытался вспомнить, что он делал в эти дни – и не мог. Будто кто-то всемогущий стёр его память. Стёр память, но зачем-то оставил пуговицы с рубахи убитого на его столе. Как они попали сюда? Как?!!

Боже…

Боже…

Он попробовал помолиться, но вдруг, вместо «Отче наш» с его губ сорвались совсем другие слова:

- Боже… Будь ты проклят!!!

- Я схожу с ума, - сказал вслух майор, - я схожу с ума… Это не мои слова, не мои мысли, это не я… Это не я! Это не я съел того человека… Не я! Слышишь?!! И не я притащил сюда эти проклятые пуговицы! Не я… не я… не я…

Он сидел на старом обшарпанном стуле и будто молитву повторял и повторял:

- Боже… это не я…

Но где-то, глубоко внутри он слышал совсем другие слова.

- Ты, милок, ты…

- Будьте все прокляты!!! – Заорал Жатько и тут же умолк, услышав лязг ключей в замке. Кто-то по-хозяйски открывал дверь.

Он замер, подобрался, почему-то ожидая, что сейчасвойдёт женщина в белом балахоне и обязательно с косой.

- Ну, почудил – и хватит, - скажет она, улыбаясь редкозубой улыбкой во весь голый череп. Жатько подумал, что он даже не будет сопротивляться.

Дверь открылась, и майор тяжело вздохнул – гостья была не той, которую сейчас просто жаждал увидеть. Всего-то навсего Валька – его любовница, бывшая. Он вдруг вспомнил, что попросил приготовить дом к приезду жены. Изабрать свои вещи.

Валентина была дамойпретенциозной, но у неёсовершенно отсутствовало чувство меры. Вот и сейчас, взглянув на обилие цепочек на её тонкой, но почему-то в складках дряблой кожи, шее, Виталий Жатько почувствовал раздражение. Непонятное раздражение. Ему захотелосьзапустить пальцы меж этих складок и сильно сжать. Сжать так, чтобы услышать хруст позвонков - прежде, чем она начнёт верещать. Она не говорила, а именно верещала, каким-то промозглым, скрипучим голосом. Голосом затяжного дождя, как не раз отмечал Жатько. Так же занудно, и так же бьёт по мозгам. Я разделял его мысли, его чувства и ненависть, тряхнувшая майора, больно обожгла мою душу. Как мне захотелось проснуться… Боже, как же мне захотелось проснуться!

- Поздравляю, -Валентина была на удивление подавлена – в её голосе Виталий не уловил обычного ехидства.

- С чем… - спросил он скорее по инерции, каким-то непонятным образом он знал ответ. Сейчас она скажет, что он сошёл с ума.

- С тем, что ты сошёл с ума, - проскрипела Валька. Майор хмыкнул.

- Я только вещи соберу, - пискнула бывшая любовница, этот писк больно резанул по ушам – будто гвоздём по стеклу чиркнули.

- Собирай, - безразлично сказал он, не двигаясь с места. Взгляд снова потянулся к пуговицам и замер – бессмысленно и обречённо.

Жатько подумал, что старуха с косой была бы всё же более желанной гостьей. Ещё, отметив собственное безразличие, не удивился столь быстрой смене настроений – минуту назад готов был разорвать Вальку в клочья…

- Виталичка, - всхлипнула Валька, - Виталинька, у нас же любовь была, я же думала, мы распишемся, зачем ты это сделал?

- Что? – глухо пробубнил Виталий.

Валентина скинула кофточку – только сейчас он заметил, что воротничок наглухо застёгнут – и удивился. Это вместо обычного декольте?

- Ты не опускай взгляд, не опускай! – в голосе подруги слышались истерические нотки – она явно собиралась устроить скандал.

- Ну… - он посмотрел на неё и безразлично пожал плечами, - и что?

Весь торс Валентины покрывали синяки – такие остаются после укусов. Два особенно страшных украшали – майор усмехнулся этому сравнению, но они действительно украшали её дряблую черепашью шею. Ещё два огромных, уже лиловых кровоподтёка светились над ключицами.

- Кто тебя так? – Майор постарался не рассмеяться – понимал, что она обидится, но не смог удержаться от улыбки. Почему-то подумалось, что её обида немного встряхнула бы его, только вот не хотелось слушать Валькин скрипучий голос.

Но она всё-таки закричала:

- Ты! Что, решил поразвлечься напоследок? Да?! А если я в партком заявлю?

- Ты дура, Валентина. Ты что, забыла, кто ты такая есть? Дочь врага народа и тебе бы на спецпоселение отбыть в Нарымском крае? А ты на секретный объект пробралась, да не куда-нибудь, а контролёром, к спецконтингенту. И благодаря бдительности майора Жатько разоблачена, а вместе с тобой ещё большое шпионско-диверсионное кубло. Говори, Валенька, правду, кто тебя так разделал?

- Ты, - с ненавистью выдохнула Валентина.

- Я?! – сквозь равнодушие пробилось удивление. Он отметил это состояние и где-то внутри порадовался – значит, ещё может что-то чувствовать.

- Накинулся на меня, как зверь дикий – всю искусал, - причитала Валька, скидывая в большой фанерный чемодан вещи. Она вытаскивала их из шифоньера и почему-то каждой тряпкой утирала слёзы. – Я тебе всю свою жизнь отдала, думала, нормальный мужик, а ты… Ты – псих, псих, псих! Ещё и расписался в Москве, мне даже слова не сказал…

Она упала на колени и зарыдала, уткнувшись носом в вязаную кофту.

Жатько слушал её вой и думал, что если сейчас завоет он, то Вальку просто сдует ветром. Убежит и даже про тряпки свои забудет.

- М-мо-ю люб-бимую кофточку… – Дальше было нечленораздельно, похоже на «О» и «У» одновременно, но слово «дурак» у неё выговорить получилось. – Все пуговицы оторвал! А она, знаешь, сколько стоит?

Жатько пожал плечами – думать, каким образом она зарабатывает на столь дорогостоящие вещи, не хотелось.

Господи, сколько у неё там одежды? Сколько ей надо времени, чтобы оставить его в покое? Он поднял руку и потёр проплешину на затылке. Перед глазами всплыла отделённая в локтевом суставе рука с клоком серой жёсткой, словно иглы, шерсти в окоченевшем кулаке…

- Что, не нравится? – в голосе бывшей подруги снова появился яд. -Если бы я тебе космы не вырвала, сожрал бы наверное… О Боже! – она упала на колени и прижала к лицу изуродованную кофточку. - О Боже….

Потом вдруг вскочила и, достав что-то из сумочки, бросила в лицо любовнику. Он машинально схватил и похолодел – это был клок его волос, завёрнутый в марлечку. Егосерых, жёстких волос. Онрассмотрел даже кусочки кожи, прилипшие к корням.

- Если бы не вещи, я бы не пришла, - устало сказала Валентина, - и кофточку изуродовал….

Она положила кружева на стол, расправила – и Жатькоувидел остатки той самой блузки, которая всегда заводила его. Почему-то когда Валька надевала её, он зверел от желания.

Вот и озверел окончательно, подумал он и снова хмыкнул. Как реагировать на обвинения не знал. Сам-то обвинил себя намного жёсче, намного серьезнее… Майор чувствовал, что что-то не укладывается в его больных мозгах. Что-то не то. Он тупо смотрел на единственную сохранившуюся пуговицу – белую, с ярко-красной розой. Жатько с трудом отвёл взгляд и уставился на дырки – остальные пуговицы были вырваны, что называется, с мясом. Он насчитал шесть дырок. Седьмая пуговица каким-то чудом, на одной ниточке, удерживалась в низу ряда.

- Прощай, - сказала Валька. Она вытерла нос тыльной стороной ладони и высокомерно посмотрела на Жатько сверху вниз. – Хорошо, хоть пуговицы не выбросил… - сгребла их со стола, все шесть. - Лечиться тебе надо, Виталя, - сказала она и вздохнула с облегчением — её вещи, вопреки опасениям, оказались в целости и сохранности.

Валентину передёрнуло, она вспомнила, как Виталий вчера кинулся на неё и почувствовала озноб. Ей было жалко Жатько, он сидел на стуле такой потерянный, что на мгновеньеВаля почувствовала искушение подойти к нему, обнять и поцеловать в макушку, как раньше. Но сдержалась,бросила на стол ключи и, резкоразвернувшись на каблуках, процокала к двери, волоча по полу чемодан. Лязг захлопнувшегося замка вывел Жатько из оцепенения. Он вздрогнул. Посмотрел на дверь – впервые осмысленным взглядом. Потом сунул руку в карман и тупо посмотрел на пуговицу – такую же, как на Валькиной блузке. Пуговица, которую он подобрал на месте происшествия.

- Крыска, - сказал Жатькои сам же поразился ненависти, прозвучавшей в его голосе. Валька действительно была похожа на крыску. На крысу не тянула – так, белёсая,красноглазая крыска.

Он встал, бросил пуговицу на стол, прошёл на кухню. Открыл кран и надолго присосался к струе – очень хотелось пить. Только когда утолил жажду, Жатько понял, что он не один, что рядом кто-то есть.

- Яков! Яшенька! - звали его старческим голосом.

- Кто здесь?! Кто здесь?!! – заорал он, глядя в зеркало. – Валька?... Ты?.. – Жатько оглянулся – может, Валентина не ушла и стоит за спиной – но в комнате никого не было. Он снова бросил взгляд в зеркало и, побледнев, поднёс дрожащую руку ко лбу – перекреститься: из зеркало на него смотрела Валентина, такая, какой она станет лет через восемьдесят или сто. Дряхлая, морщинистая, седая, но всё равно узнаваемая.

- Крыса… - с ненавистью прошипел майор и, сорвав умывальник, висевший рядом с водопроводными кранами, плеснул воду в зеркало. Вода раздробила отражение старухи на множество осколков, стёрла, но её дребезжащий, режущий уши голос, ещё звучал:

- Яша, Яшенька… возвращайся, голубчик!..

***

Вздрогнув, я несколько раз моргнул и не удивился, обнаружив себя в комнате, очень похожей на ту, в которой только находился вместе с майором Жатько. Та же кровать с железными спинками, зеркало в обшарпанной деревянной раме на стене, крепкий стол, стулья с высокими спинками. Добавились, разве что, рамки с фотографиями.

- Ну, слава Богу, ожил!

Я оглянулся — отодвинув занавеску на дверях, в комнату заглянул Петро.

- Куда б он делся? - устало ответила стоявшая у кровати старушка.

Она была маленькая, сухонькая, в белой косынке на редких седых волосах, и на редкость неприятная. Казалось, кошмар продолжается: будто любовница Жатько, белёсая и сморщенная, теперь уже не крыска, а крыса – красноглазая, остроносая, с тонкой приподнятой губой над выдающимися вперёд резцами, выпрыгнула из жуткого видения в нашу реальность, в наше время. Выпрыгнула, постаревшей лет на сто. Я, застонав, сел. В голове туман, в ушах звон, тело ломит так, будто в одиночку разгрузил состав угля.

Старуха сняла передник, бросила его на спинку кровати и, подойдя к эмалированному ведру, стоящему на скамье, зачерпнула ковшиком воды. Напившись, посмотрела на меня, но ничего не сказала, только укоризненно покачала головой. Прошла с ковшиком к зеркалу, плеснула на него воды и, тихонько всхлипнув, прошептала:

- Виталинька…

- Что случилось? - Спросил я, сделав вид, что не расслышал бабкиного шепотка.

- Тебя вчера нашли — сидишь, будто замороженный, в люксе, и смотришь в зеркало. Егорыч тебя в больницу хотел, а я сказал, что лучше к Балашихе отвезти. Она знахарка местная. Быстро управилась, - затараторил ботаник.

- Ну да, где уж быстро? - Возразила старуха. - Всю ноченьку отчитывала, сама едва богу душу не отдала.

Я встал, сделал два шага к двери. Закружилась голова, качнуло. Инстинктивно упёрся в стену и угодил ладонью в рамку с фотографиями. Глянул – и замер: из-под пальцев на меня смотрели холодные глаза человека, которого только что видел живым, только что был с ним – или им. Ткнув пальцем в фотографию, спросил:

- Кто это?

Старуха, шаркая тапочками по полу, доковыляла до меня. Встала, долго вытирая фартуком лицо. Мне показалось, что вместе с каплями пота по впалым щекам катятся слёзы.

- Жатько. – Шевельнулись тонкие губы. - Он у нас майором был, - ответила Балашиха, опустив руки к животу, но не выпуская край ситцевого фартука. – В пробном коммунизьме. А потом разжаловали его. Ехать ему некуда было, он тут и остался. После катастрофы разжаловали. Хорошо, хоть не посадили. Так он сам потом повесился. Ну да Берия к тому времени из доверия вышел. Не до него было, а так бы посадили.

- А это? Рядом с ним, женщина? - Поинтересовался, отметив, что симпатичная, улыбающаяся девушка с шапкой чёрных кудрей и ямочками на щеках удивительно похожа на мою мать.

- Жена его, Варвара... Царствие ей небесное, - и старуха заплакала. Слёзы ручьём текли по дряблым обвисшим щекам, но она, будто не чувствуя этого, не вытирала их. Только иногда вздрагивала, когда капли попадали на руку. - Бедная девочка... Дочку родила и умерла. А майор зверь был... ох и зверь...

И, глянув в зеркало, вдруг закричала:

- Да оставь ты меня! Оставь Христа ради! Сгинь… Сгинь, сказала… Убивец!